Виктория Шмелева – Лучше не верить (страница 6)
– Раз такое дело, то даю вам позволение остаться, господин Белянов, но чур с одним условием!
– С каким? – подвижное лицо Гордея в мгновение ока из печального стало заинтересованным.
– Подекламируйте мне стихи!
– Почту за честь!
Граф кивнул с важным видом, поднялся, отступил на песок возле кромки воды и принял выразительную позу, сверля Глафиру глазами. Под его взглядом ей сделалось и неловко, и приятно одновременно. На этот раз Гордей прочел кое-что из сонетов Шекспира. Затем – несколько стихотворений своего любимого Жуковского.
– Что же еще вам почитать? – задумался он, покончив с очередной рыцарской балладой.
– Гордей Касьянович, вы не могли бы… – Глафира запнулась. – Право, не знаю, смею ли просить вас… Почитать что-то собственного сочинения? Клянусь, я никому ваших стихов не передам!
– Ах, Глафира Андреевна, – произнес граф, приложив шляпу к сердцу. – Если бы я только мог тягаться с великими, разве отказал бы вам? Но нет, я, грешник, недостоин чести стоять в одном ряду со столпами искусства. Нет-нет! Простите великодушно! – Он уронил голову. – Возможно, настанет время… Но нет, не теперь, не теперь. Просите о чем угодно, только не об этом.
– Что ж, воля ваша, – произнесла Глафира, стараясь скрыть разочарование, и, чтобы сгладить неловкость, завела беседу о подготовке к именинам Касьяна Петровича.
Молодой граф снова сел подле Глафиры, с готовностью подхватил тему, и вскоре они уже смеялись над новыми проделками хитреца Никодима, над оплошностями остальных слуг, над незадачливым бакалейщиком, который получил заказ от Касьяна Петровича, но до сих пор его не выполнил и всеми правдами и неправдами пытался спихнуть на других недостачу провианта. Касьян Петрович ругался на чем свет стоит, пытаясь призвать виновника к ответу, однако тот упорно отпирался, и вся усадьба с интересом следила за развитием событий.
Время пролетело незаметно, и Глафира спохватилась только через два часа, когда солнце ушло за хвойные кроны. Гордей Касьянович проводил ее до дому, взяв слово, что они вскорости увидятся снова, даже не дожидаясь праздника («К чему родственным душам условности?»), и, в свою очередь, пообещал, по уже сложившемуся обычаю, прислать вскорости письмо, которое стараниями неутомимого Никодима прибыло следующим же утром.
Вместе с посланием Гордей Касьянович вложил в конверт переписанное от руки стихотворение без имени сочинителя и попросил Глафиру высказать мнение. Дескать, нашел его в одном сборнике, автор – давний знакомый, которого уже нет на свете. Глафира с волнением развернула надушенный листок и прочла:
Глафира замерла над листком, над изящным кружевным почерком. Какие стихи! Никогда ранее не читывала она таких дивных строк! Как тонко смог автор в коротком произведении передать столь многое, что волнует его душу! Он, без сомнения, талантлив. Как жаль, что безвременно почил…
Глафира прочитала стихотворение еще несколько раз. Потом дрожащими пальцами нацарапала графу ответ, вздыхая и путаясь в словах. Письмо получилось слезливо-восхищенное, словно от какой-нибудь гимназистки. Из-за обилия клякс и исправлений его пришлось перебелить два раза. Но что поделать, коли стихи и вправду произвели такое сильное впечатление? В послании Глафира вопрошала Гордея, нельзя ли узнать имя автора? И нет ли еще стихов в том старинном и счастливо обретенном сборнике?
Лишь через день, когда Глафира уже извелась от беспокойства и выучила стихотворение наизусть, прибыл ответ от графа, в котором он в пространных выражениях просил прощения за нелепую мистификацию, причиною коей были лишь непреодолимая скромность и ранимость натуры.
Глафира вскочила и закружилась по комнате, держа перед собой письмо и вальсируя с ним, точно с кавалером. Неужели это происходит наяву? Невероятно! Гордей написал стихотворение в ее честь! Разве можно мечтать о большем счастии? Глафире захотелось немедленно рассказать обо всем батюшке, но нет: это всего лишь глупая кичливость, которая может все испортить. Пока молодой граф не помирится с Андреем Михайловичем, все должно остаться в секрете. Гордей не для того прислал ей свое творение, чтобы она хвасталась направо и налево. Гордыня и тщеславие не к лицу воспитанной барышне. Но Глафиру так и распирало от чувств, и за ужином, когда папенька уже вернулся из усадьбы, ей стоило огромного труда вести себя как ни в чем не бывало. Слава богу, Андрей Михайлович, утомленный предпраздничными хлопотами, за столом клевал носом и Глафириной ажитации не заметил.
До именин Касьяна Петровича Глафира и Гордей виделись еще дважды, не могли наговориться, и с каждым разом расставаться становилось все труднее. Гордей почти перестал робеть и, хотя все еще не решался читать свои стихи вслух, теперь частенько присылал их вместе с письмами. Они восхищали Глафиру, но самым любимым все же было первое, в котором Гордей сравнивал ее с цветком. Кто-то скажет, что сие неоригинально, но Глафире такое уподобление весьма льстило, и образ графа не оставлял ее мыслей.
Меж тем Гордей не раз намекал, что Глафиру ждет сюрприз в день праздника, и она, предвкушая что-то неизвестное и приятное, улетала мечтами далеко-далеко. Сколько ни упрашивала она графа приоткрыть завесу тайны, тот с лукавым видом отнекивался, оставляя ее теряться в догадках.
И вот наступил день именин Касьяна Петровича. Званы Глафира с батюшкой были к трем, но Андрей Михайлович спозаранку отбыл в имение Беляновых: требовалось завершить последние приготовления к торжеству. Глафира, вздыхая, отворила дверцы платяного шкафа, еще матушкиного, изрядно побитого переездом. Все три летних платья висели унылыми привидениями. Ни одно нельзя было назвать подходящим. В конце концов она принялась гладить белое с рюшами – самое приличное. Однако нос тяжелого утюга, зацепившись за оборку, обнаружил, что ленты по подолу совсем истрепались и платью требуется срочный ремонт.
Глафира кинулась к шкатулке с рукоделием, где хранились обрывки лент, нитки, иголки и остатки кружева. Последнего оказалось ничтожно мало, и на подол не хватило бы точно. Что же делать? Отпороть несносные лохмотья вовсе? Сказано – сделано. Размышляя, чем же заменить предательские оборки, Глафира аккуратно срезала размахрившийся атлас, порылась в шкатулке и достала чудом сохранившийся рулончик лент оттенка gris de perle[12] – матушкиного любимого. Белое платье с серой каймой – не так уж и нарядно, больше подошел бы лавандовый, палевый или на худой конец прюнелевый[13], но, как говорится, c’est la vie[14].
С замиранием сердца Глафира тщательно проинспектировала отделку ворота, лифа и рукавов: она тоже дышала на ладан. Значит, и ее долой! Отпарывая оборки, она чуть не плакала: вот раззява! Еще немного, и явилась бы на праздник нищенкой! Стыда потом не оберешься! А что Гордей подумает? Господи…
Постойте-ка! Отпороть-то отпорола, но хватит ли теперь ленты? Прикинув так и эдак, Глафира издала возглас облегчения и вытерла подступившие слезы. Моток был длинен – видимо, матушка покупала с запасом. Отпоров все истлевшее, Глафира взглянула на часы: оставалось надеяться, что она успеет закончить работу до начала праздника. А ведь еще надобны прическа и прочий антураж! Вознеся благодарность покойной матушке за уроки шитья и чувствуя себя совершеннейшей Золушкой, Глафира спешно принялась приметывать ленту к платью. Поначалу та не слушалась, крутилась восьмеркой и все норовила выскользнуть из рук. Но потом дело пошло. К полудню все было готово. Глафира придирчиво оглядела работу и вздохнула. Не в Париже шито, но выбор невелик. Она отгладила платье, определила его на вешалку и, вытерев пот со лба, занялась прической.
Однако пришлось прерваться: прибыл Никодим.
– Вот, барышня, это вам посылка от его сиятельства! – Отдуваясь, он вытащил из повозки большую коробку, перевязанную лиловой атласной лентой, и поднес к крыльцу. – Велено передать в собственные руки.
– Что это, Никодим?
– Нам того знать не положено, – отводя глаза, слуга взобрался на козлы и, поклонившись, уехал, оставив Глафиру в недоумении.