Виктория Шмелева – Лучше не верить (страница 5)

Да простит мне мой терпеливый читатель эти расхожие пошлости, ибо желаю записать впечатления прошедшего дня, но не могу начать. Бог весть что тому причиной.

Постараюсь быть краткой. После всех треволнений опасалась я, что на рандеву ноги меня держать не станут, однако ж все прошло спокойно. Гордей Касьянович был очень любезен и учтив, вручил мне коробочку пастилы из лавки Маскитниковых и ни словом не помянул мои актерские экзерсисы, из-за которых он сделался жертвою батюшкиного гнева. Напротив, он вел себя так, словно познакомились мы при обычных обстоятельствах, за что ваша покорная слуга ему безмерно благодарна, ибо по сию пору краснеет от стыда (sic![11]), вспоминая, что устроила.

С графом мы сперва беседовали о погоде, сравнивали климат здешних мест с погодой в Петербурге. Затем Гордей Касьянович поведал о жизни за границею, где обучался он на архитектора, и при упоминании Парижа немного помрачнел. Может быть, не зря болтают, что у него там была то ли пассия, то ли невеста? Не припомню дословно. Да и то сказать, что мне до нее?

Граф Белянов – весьма приятный молодой человек и внешности заметной, особливо в профиль. Когда погружен в себя, то и вовсе похож на какого-то римского полководца, чей бюст я видывала в учебнике по античной истории: та же стать, тот же гордый и решительный вид. Когда Гордей Касьянович читает стихи, взор его загорается. Он большой поклонник поэтического слова и признался вашей покорной слуге по секрету, что и сам на досуге балуется сочинительством.

Когда я принялась упрашивать его почитать что-то из своих произведений, граф премило засмущался, принялся отнекиваться: мол, недостоин такой чести – и объявил, что лучше прочтет мне из своих любимых авторов. Воздев левую длань, он продекламировал “Перчатку” господина Шиллера, да так, что у меня мурашки побежали по телу; затем кое-что из господина Бернса, а напоследок – отрывок из господина Жуковского, коим восхищается Гордей Касьянович особо. Свои сочинения величает он пустяками и пишет втайне от всех. По его собственному признанию, никому еще он не читывал из своей заветной тетрадки.

После Гордей Касьянович расспрашивал меня о нашем с папенькой житье-бытье, о доме, о детстве и прочем. Графа особенно позабавили мои рассказы про уроки мисс Роуз. Он заметил с хитрой улыбкой, что у меня явственный талант к лицедейству, но тут же перевел разговор на другую тему. В раннем возрасте Гордей Касьянович остался без матери, и здесь мы с ним товарищи по несчастью. Обратив внимание, что я загрустила после печальных воспоминаний, граф принялся развлекать меня забавными историями о своей учебе в университете. Эпизоды и впрямь уморительные – я смеялась от души.

Прощались мы уже совершенными приятелями, словно знаем друг друга давно и росли вместе. Гордей Касьянович изъявил желание увидеться снова, что меня, положа руку на сердце, порадовало, хотя я, памятуя о своем решении быть строгой и неприступной, не подала виду. Узрев мои колебания (я объяснила, что они связаны с папенькиным неулегшимся раздражением), граф нахмурился, с минуту поразмыслил, а затем просиял:

– C’est magnifique! Я все придумал. У моего отца через две недели именины. На празднике я постараюсь возобновить знакомство с вашим папенькой. Вот увидите, мир скоро будет восстановлен.

– Но как же… Мы раньше ведь…

Я пыталась было возражать, но куда там! Он не слушал.

– Дело решенное, дражайшая Глафира Андреевна, – господин Белянов поцеловал мне руку, немного задержав ее в пальцах. – Я похлопочу о приглашении и извещу вас о подробностях. Прошу вас, не откажите мне в удовольствии, напишите в ответ хотя бы две строчки. Ах, ведали бы вы, невинная душа, как утешат они одинокого грешника в минуту скорби!

Гордей Касьянович проводил меня почти до дому, и мы простились в самых теплых выражениях».

Следующие две недели Глафира получала весточки от молодого графа. Сначала это были короткие записки, в которых Гордей Касьянович осведомлялся о здоровье «милого друга» и «любезной княжны» Глафиры Андреевны, поздравлял то с хорошей погодой, то с началом лета. Иногда присылал маленькие подарки – то крохотную коробочку мятных пастилок, то зеркальце в нарядном футляре, то медный наперсток с навершием в виде хохлатой птички. Глафира поначалу смущалась, порывалась вернуть посылки, но не решалась: что, если отказ обидит Гордея и она потеряет такого внимательного друга и интересного собеседника? Нет-нет, сие недопустимо! Она по нескольку раз перечитывала послания, улыбалась шуткам графа и даже приспособила для корреспонденции жестянку из-под печенья. У погнутой банки заедала крышка, и чужому, чтобы откупорить ее, пришлось бы изрядно повозиться, а Глафира наловчилась справляться с помощью маменькиного стилета.

Записки постепенно превратились в письма, становившиеся все длиннее и многословнее. Никодим ежедневно приезжал с поручениями для папеньки от Белянова-старшего, чем и пользовался молодой граф, который все время шутил по поводу их с Глафирой секретной переписки. Но казалось, он получает от этой таинственности особое удовольствие. Глафира, хоть поначалу тоже посмеивалась (дескать, нашла себе игру!), отвечая на эпистолы Гордея, представляла себя на месте какой-нибудь героини из любимых романов, замирала от восторга и мечтательно улыбалась.

В конце первой недели Глафира по обыкновению отправилась на прогулку на берег озера, где частенько сиживала с дневником. Однако в тот день она не могла ни на чем сосредоточиться и, задумчиво глядя на водную гладь, поймала себя на том, что все время вспоминает о молодом графе. Ведь, наверное, так и должно быть: она скучает по новому другу, с которым, как оказалось, у нее столь много общего. Раньше у Глафиры не было собеседников, и все сведения о том, как общаются меж собой люди, она черпала из романов, герои которых беспрестанно тосковали, страдали и печалились, не находя себе места от любви. О дружбе же в них упоминалось нечасто и вскользь, но разве она не так же важна, как любовь?

Вот Гордей Касьянович несколько раз повторял в письмах, что они друзья, а он-то уж, верно, разбирается в таких вопросах: обучался за границею, держится очень непринужденно и, судя по всему, имеет обширный жизненный опыт. Как чудесно обрести доброго старшего товарища, у которого к тому же столько неоспоримых достоинств! Начать хотя бы… Нет, всего сразу и не перечислить. Глафира вздохнула.

Неподалеку затрещали кусты орешника, кто-то беспокойно завозился в листве.

– Кто здесь? – окликнула Глафира, вытянув шею.

Но вокруг было тихо, лишь овсянка посвистывала на ветке. Не иначе, кусок коры упал с дерева или просто померещилось на солнцепеке. Вдруг из-за ствола сосны показалось что-то темное. Приглядевшись, Глафира заметила косматую бороду, а чуть погодя в просвете между деревьями мелькнула пестрая рубаха. Неужто Никодим? Видно, снова мечется без роздыху с поручениями от барина с утра до ночи. Интересно, куда и зачем он направляется? Но думать о чужом слуге было лень, и Глафира прикрыла глаза. Под веками забегали цветные пятна.

Сквозь дрему она услышала стук копыт. За деревьями пролегала довольно широкая дорожка, которая возле водоема образовывала развилку. Одна тропинка вела прямо к пригорку, под которым расположилась Глафира, а другая – вокруг озера, в сторону города.

Глафира нехотя приоткрыла глаза. Из-за сосен появилась знакомая фигура. Гордей Касьянович! В светло-голубом сюртуке и нарядной летней шляпе он выглядел как с картинки в модном журнале. А Глафира-то хороша! Заспанная физиономия, волосы в разные стороны, да еще и пятно красное на щеке (Глафира успела быстро глянуть в подаренное графом зеркальце). Что может быть лучше для неожиданной встречи с другом? Да и платье могло бы соперничать блеклостью с туалетами достопамятной мисс Роуз. Но и та никогда не щеголяла в неглаженом и воспитаннице строго наказывала быть аккуратной, только куда там: платье безбожно измялось во время короткого сна. Ну что за планида такая! Что о ней теперь подумает Гордей Касьянович?

Молодой граф, не выказывая никакого удивления при виде знакомицы, словно ожидал ее здесь найти, спешился, кинул поводья на ветку ели и направился прямехонько к Глафире.

– Добрый день, любезная Глафира Андреевна! – Он снял шляпу. – Только безумец после такого сюрприза не поверит в промысел Божий. Вы позволите?

Глафира кивнула, и Гордей опустился рядом прямо на траву.

– Ах, Глафира Андреевна, признаюсь без утайки, что мечтал увидеться с вами, но не смел просить о рандеву, опасаясь показаться сверх меры навязчивым. Но небеса сжалились надо мною грешным! Стоило мне вознести молитву о неожиданной встрече, и вот… – Он деликатно приложился к Глафириному запястью. – Надеюсь, я не потревожил вас в уединении и вы не прогоните бесприютного одинокого странника?

– Вздумай я прогнать вас, неужто вы ушли бы, сударь? – поправляя волосы и немного путаясь в них дрожащими пальцами, с улыбкой спросила Глафира.

– Разве мог бы я воспротивиться вашему слову, вашему приказу? – Гордей горестно отвернулся, прикрывая лицо шляпой. – Но прошу вас, не гоните меня, иначе я умру!

Затем молодой граф, отняв шляпу от лица, скривился и делано всхлипнул, и Глафира, не удержавшись, расхохоталась.