Виктория Рогозина – Жнец и ведьма. Том 1 (страница 17)

— Не забирай! Пожалуйста! Я заплачу! Сколько хочешь! Хочешь дом? Машину? Девок? Хочешь доступ к президенту? Я всё устрою, слышишь⁈

Матвей остановился в трёх шагах от него, склонив голову, словно изучая новый вид насекомого под стеклом.

Усмехнулся. Тихо. Сухо.

— Деньги? — переспросил он, словно пробуя это слово на вкус. — Ты правда думаешь, что можно откупиться? От меня?

Певец, потерявший голос, но сохранивший жадность, полз к нему на коленях, хватаясь за лацканы, за брюки, за воздух.

— Не надо… Не отнимай… Я ведь только начал… Я ж всё только начал… — бормотал он, захлёбываясь слезами.

Могилов смотрел на него с холодной брезгливостью. Это существо боялось потерять своё «добро» — счёт в банке, имя на афишах, охранников с накачанными руками. Но душу — ту, что давно превратилась в тень — он даже не пытался спасти.

— Жалко, — сказал Матвей, вытягивая руку вперёд. В воздухе запахло озоном. Пространство задрожало. — У тебя был голос. Настоящий.

Он сжал пальцы. Мужчина всхлипнул — и замер. Без света в глазах. Без искры. Без дара. Просто тело. Просто оболочка.

— И ты его просрал, — заключил Могилов, забирая искру и аккуратно пряча в сумку, где уже тлели чужие нереализованные возможности.

Он обернулся, пройдя мимо вычурного рояля, покрытого пылью. Мимо гобеленов, которые никто не понимал. Мимо статуй, которые были пустыми не из мрамора — изначально. Он не спешил. Следующий адрес был уже близко. И он хотел забыться в работе. Забыться от неё. От Варвары. Но в груди снова заныло. Татуировка медленно начала теплеть.

Матвей уже почти дошёл до массивной двери, ведущей из вычурного холла к свободе, когда его слух уловил шорох — неестественный, слишком резкий для пустого дома. Он застыл на месте, не оборачиваясь, только наклонил голову, прислушиваясь. Щелчок. Скрип. И тут же, будто кто-то сорвал чёрную простыню с неба, вспыхнула пентаграмма — кровавая, рваная, ритуальная. Она взвилась под потолок, озаряя стены инфернальным светом. Углы зала перекосились, словно пространство стало корчиться от боли. Воздух загустел.

— Чёрт побери… — прошипел Могилов, оборачиваясь. — Ну конечно.

Из глубины зала, из-за мебели и колонн, хлынули фигуры. Пятеро. Десять. Больше. В чёрных балахонах, с окровавленными перчатками и рваными заклинаниями, с глазами, полными фанатичного блеска. Сектанты. Жнец — редкий трофей. На чёрном рынке он шёл за миллионы. Целый — дороже. По частям — несильно дешевле. Матвей криво усмехнулся.

— Вы серьёзно?

Он шагнул вперёд, вытягивая руку. Вокруг пальцев начал клубиться дым — чёрный, вязкий, как смола, дрожащий от чужих страхов. С каждым мгновением он разрастался, принимая форму — смерч, иссиня-чёрный, как ночное небо без звёзд.

Сектанты рванули вперёд, размахивая заклинаниями, кто-то выкрикнул имя какого-то демона, другой метнул в него нож. Но Могилов уже взмахнул рукой — и смерч вырвался вперёд, как зверь с голодной пастью. Крик. Мясо. Десяток тел разлетелся в стороны, некоторые сразу обратились в пепел, у других просто не осталось лиц. Их души не успели даже вырваться — Жнец забрал их прежде, чем страх достиг мозга.

Матвей тяжело выдохнул, готовясь к следующему удару, но тут… Боль. Внезапная, жгучая. Что-то хрустнуло у самого основания черепа — не физически, а как будто в мире энергии. Волна дурноты обрушилась на него, всё вокруг дёрнулось, как испорченная плёнка. В глазах потемнело, колени подогнулись. Он понял: ударили изнутри круга. Кто-то, кто ждал. Кто был сильнее, чем показалось.

— Варвара… — прошептал он неожиданно даже для самого себя. И провалился в тьму.

Глава 10

Матвей очнулся не сразу. Сначала были только отголоски боли — тупой, глухой пульсирующей боли, как будто весь он был огромной раной. Сознание возвращалось тяжело, будто кто-то тянул его из вязкого, холодного болота. Мир всплывал по частям: сперва — липкий запах крови и ладана, потом — дрожащие отблески света на стенах, потом — голос. Чужой. Шепчущий. Мерзкий.

Он попытался вдохнуть — воздух резанул лёгкие. Попытался пошевелиться — и не смог.

Тело было вывернуто, как у сломанной марионетки. Колени вдавлены в каменный пол, грубо выложенный из плит, обрызганных чем-то тёмным. Руки раскинуты в стороны и вверх, запястья стянуты грубыми цепями, звенья впивались в кожу, срезая её до мяса. Левая рука выше, правая натянута до скрипа суставов. Плечи горели, мышцы подёргивались от судорог. Голова безвольно повисла, волосы сбились в липкие пряди и падали на лицо, мешая видеть. Тело дрожало от напряжения и холода.

Он был жив. Но прочно прикован.

Особняк. Всё тот же. Его стены узнал бы с закрытыми глазами — вылизанный до блеска мрамор, идиотские барельефы, бездарные картины, купленные за миллионы, и ни одной — настоящей. Только теперь по полу шли алые линии — пентаграммы, выжженные прямо в камне, словно исписанные раскалённым ножом.

Внутри круга — он. А снаружи — они.

Сектанты. Семеро. Нет, уже восемь. Один в широком балахоне шагал по краю круга, шепча себе под нос, в руках держал книгу, перевёрнутую вверх ногами — старый, пыльный фолиант, что-то древнее, пахнущее смертью. Двое чертили новые символы на полу, при этом резали себе руки и давали крови впитаться в камень. Остальные просто наблюдали — с вожделением, с предвкушением.

Матвей поднял голову — медленно, как будто это стоило ему половины оставшейся жизни.

Он чувствовал магию. Свою. Где-то внутри. Но она была глухо запечатана, как запертая за железной дверью. Клеймо на груди — пульсировало горячо и тревожно, реагируя на ритуал. Он попытался собрать силу, хоть крошку — но вместо этого по позвоночнику прошёл ледяной разряд.

Блокировка. Заклинание сдерживания. И не абы какое — плотное, многослойное, работало сразу на физику, магию и духовную сферу. Его поймали не случайно. На него охотились.

Матвей стиснул зубы. Боль не отступала, но становилась фоном.

— Мда, — выдохнул он хрипло, почти беззвучно. — Кто бы сомневался.

Это была не спонтанность. Не отчаянный наскок. Они ждали. Они знали, где он будет, и чего именно ждать. Подобрали момент, поймали в ослабленный миг. Вырубили. Притащили. Активировали ритуал.

Не просто фанатики. Настоящие торговцы запрещённым. Охотники. На таких, как жнец.

Он медленно перевёл взгляд на одного из них. Тот с книгой, похоже, главный. Остальные — исполнители. Магический черный рынок. Его части можно было продать. С его костей делают амулеты, с крови — привязки, из души — ядра артефактов. Он — товар. Элитный. И пока живой. Пока что живой.

Матвей закрыл глаза. Ненадолго. Просто, чтобы сосредоточиться. Потому что он знал: даже связанный, даже обесточенный, он всё ещё был Жнецом. И если найдёт щель — хоть крохотную — он вырвется. А тогда… Кровь будет не только на пентаграммах.

Матвей поднял голову — движения давались с трудом, словно он пробирался сквозь смолу. Запястья болели от цепей, плечи ныли, мышцы дергались от перегрузки. Он втянул воздух, пропитанный ароматом крови, ладана и дешёвого эго.

В центр пентаграммы вышел он. Юноша. Молодой, смазливый, с лицом, которое просилось в глянцевый журнал или на сцену пафосного сериала. У него были идеальные скулы, высокие брови, тонкие губы и кожа — чистая, как у куклы. Волосы цвета воронова крыла ниспадали по плечам шелковыми волнами, тщательно уложенные, как будто перед появлением здесь он часами стоял перед зеркалом. Костюм — ослепительно белый, приталенный, со вкусом, но с явным намёком на нарциссизм. Он смотрел на Могилова сверху вниз, и в его взгляде читалась смесь театрального презрения и самодовольного кайфа.

— Вот и всё, — произнёс он с нарочитой небрежностью, будто только что выиграл партию в покер. — Глава тридцать первая. Падение Жнеца. Как тебе такое, а?

Он ухмыльнулся. Подошёл ближе, медленно, красиво, будто позировал для фотосессии. Взгляд бросал острые, выверенные реплики, не хуже слов.

— Я — Тэа. Тот, кто закроет твою эпоху. Ты просто древняя реликвия, пора на полку. Или под нож. Нам, новым, пора вперёд. Ты, старик, отжил своё.

Могилов посмотрел на него — и захохотал. Не сразу. Сперва просто выдохнул сквозь зубы, потом — хрипло, с надрывом, а потом, несмотря на боль, разразился настоящим смехом. Громким, саркастичным, болезненным, но живым.

— Серьёзно? — прохрипел он, едва отдышавшись. — Вот ты… ты меня поймал?

Он с трудом выпрямился, насколько позволяли цепи, и глянул на Тэа, будто впервые по-настоящему увидел.

— Ты выглядишь, как кастинг на роль ангела в подростковом бульварщике. Личико — будто с обложки, речь — как будто тебя режиссёр учил каждую фразу паузами разбавлять. Это ты считаешь победой? Это ты — охотник?

Могилов чуть склонил голову, волосы скользнули по лицу.

— Мальчик. Ты просто статист. Даже не второй план. Ты — вспышка в эпизоде, который я потом и не вспомню.

Сектанты за спиной Тэа замерли. Кто-то хмыкнул, кто-то шевельнулся, как будто не знал — то ли вмешаться, то ли дать «гению» поиграть дальше. А Матвей смотрел на него, словно на кукольного хама, переодетого в убийцу. Слишком лоснящийся. Слишком гладкий. Слишком самоуверенный. И — слишком глупый, чтобы понять: если Жнец смеётся в цепях, значит… он уже начал считать время до своего вырождения.

Тэа, разгорячённый своим «триумфом», театрально вскинул подбородок и встал в выверенную позу, будто его снимали на финальный кадр какого-то фэнтези-фильма. Один шаг в сторону, поворот корпуса, лёгкий наклон головы — он явно репетировал это в зеркале.