Виктория Рогозина – Жнец и ведьма. Том 1 (страница 16)

— Мать Варвары… — Иван тяжело вздохнул, словно заглянул в слишком старую, пыльную папку, откуда вылетели призраки. — Анастасия Сидорюк. На первый взгляд — обычная, ничем не примечательная женщина. Работала в какой-то бухгалтерии, офисный планктон. Потом вдруг резко ушла в декрет… Беременность неожиданная, и, судя по записям, почти сразу начались проблемы. Её начал преследовать бывший.

— Имя? — коротко спросил Матвей.

— Вот в том-то и дело… — Иван покачал головой. — Сведения о нём практически стерты. Ни фотографии, ни паспортных данных, ни родни. Только пара косвенных упоминаний в её медицинской карте — «насильственная обстановка», «угроза здоровью», «сильный стресс». Всё остальное будто подчистили.

Могилов молча кивнул. Он уже успел включиться в режим анализа — ассоциативные связи, затёртые следы, пропавшие документы… Всё это пахло вмешательством. И не любительским.

— Анастасия боялась его, — продолжил Сухов. — Боялась по-настоящему. Снимала жильё, как правило, на третьих лиц, меняла телефоны, работала удалённо. Несколько лет была буквально вне системы. И всё ради того, чтобы сохранить девочку.

— Варвару, — глухо уточнил Матвей.

Иван кивнул. Он встал, прошёлся к окну, посмотрел вниз на город, будто тот мог дать ответы.

— Два года назад Сидорюк погибла. Якобы ДТП — фургон, лопнувший тормозной шланг, мокрый асфальт, раннее утро. Но… — он медленно обернулся. — Я видел фото с места. Всё выглядело слишком… чисто. Будто показательная авария. Технически — не подкопаешься. Но по ощущениям — чья-то тщательно спланированная работа.

Могилов долго молчал. В голове шумело. Цепочка обрывков и намёков начала складываться в схему, но чего-то всё ещё не хватало. Он поднял глаза:

— Я хочу поговорить с ней. С Сидорюк.

Иван закусил губу, будто сомневался. А потом выдохнул:

— У меня нет доступа. Ты сам знаешь — с ушедшими работает Отдел распределения душ. Всё строго по регламенту. Только у них есть временные каналы, зафиксированные якоря, возможность вызвать связь с личной сутью.

— Тамарочка, — тихо сказал Матвей, и его губы тронула бледная усмешка.

Сухов в ответ тоже чуть усмехнулся:

— Ага. Наша многоликая фея с чудовищным характером и пристрастием к ромашковому чаю. Если кто и сможет тебе помочь — то она. Только договаривайся сам. И по-хорошему. Уговаривать её — то ещё испытание.

Матвей встал, потянулся, будто разминался перед боем. Его мысли были в другом месте — там, где в глубинах неведомого он надеялся найти Анастасию Сидорюк и, возможно, ключ к разгадке Варвары.

— Справлюсь. Уговаривать женщин — моя новая специализация, — буркнул он и направился к выходу.

Сухов проводил его взглядом и только покачал головой:

— Ох и влипли мы.

Матвей бросил взгляд на наручные часы — стрелки показывали без десяти девять. Он хмыкнул и сказал, больше себе, чем собеседнику:

— Ладно, я ещё работать должен, не весь же день языком чесать.

Сухов понимающе кивнул, но тут же добавил, становясь серьёзнее:

— Проверь заодно Галину. Она с тех пор, как Варвара появилась, вздрагивает от одного её упоминания. Нервы у неё, похоже, не железные.

— Приму к сведению, — коротко ответил Могилов и направился к выходу из кабинета.

Коридор встречал приглушённым светом и мягким гулом голосов. Где-то в стороне щёлкнул принтер, в другой — затих смех. Матвей шёл с ровным шагом, не спеша, будто хотел выжечь из себя остатки ночной дрожи, которая ещё тлела где-то в груди. Однако, стоило ему свернуть за угол, как взгляд сразу зацепился за знакомую сцену.

У кулера стояли Марго и Галина — две Смерти, чьё появление в коридоре мгновенно притягивало взгляды, будто сама тьма ненадолго вышла попить кофе. Одетые в чёрные мантии с глубокими капюшонами, они казались вырванными из готического сна. Их длинные волосы — густые, тяжёлые, цвета воронова крыла — спадали на плечи, местами разметавшись, словно только что они вышли из бури. Кожа — бледная, фарфоровая, почти светилась на фоне тени. Глаза — тёмные, глубокие, с алым отливом, будто в их зрачках плескалось затмение. В руках они держали по кофейному стаканчику, контрастно нелепому на фоне зловещих кос, прислонённых к стене рядом.

Разговаривали они негромко, с ленивой, женской усталостью — обсуждая, судя по всему, не дела загробного учёта, а нечто куда более земное. Марго склонилась к Гале и шептала возмущённо:

— … а Никита сегодня опять в чёрной рубашке. Только появился, а уже все сучки в отделе хвостом виляют. Как будто он не новенький, а готический принц!

Галина фыркнула, обвела глазами коридор и медленно отпила кофе, закатив глаза:

— Ждать осталось недолго. У нас такие долго не задерживаются — или спиваются, или влюбляются. Иногда и то, и другое сразу.

На фоне их мрачной, завораживающей внешности этот разговор звучал как странное, потусторонне-женское шоу: темные жнецы, которые всё ещё остаются женщинами — с симпатиями, усталостью и болью в глазах, в которых пряталась вечность.

— Доброе утро, дамы, — произнёс Матвей, подходя ближе. Девушки одновременно вздрогнули и повернулись к нему, пытаясь принять более «служебный» вид. — Как дела, Марго?

— Да вот, — девушка вздохнула, драматично приподнимая брови. — Опять проблемы с творческими. Один музыкант отказался покидать тело, пока не доиграет тур. Другой поэт — самоубийца с шестой попытки — требует, чтобы его строки признали бессмертными. Прямо в кабинете декламирует!

Матвей усмехнулся краем губ. Его разум уже вновь пытался ускользнуть к Варваре — к её телу, к запаху её волос, к тихому дыханию на подушке. Он поймал себя на этом и мгновенно захлопнул створки сознания.

— У вас пять минут, — коротко бросил он. — Сгружайте на меня всех своих «проблемников». Всё, что копилось — давайте. Я отрабатываю смену.

Смерти не нужно было уговаривать. Марго и Галина с явным облегчением начали высыпать на него всё накопившееся: тонкие папки, пожелтевшие листы, электронные наряды на перевод душ, списки сопротивляющихся или «нестандартных» переходящих.

Спустя считанные минуты в руках Могилова оказался солидный ворох дел — настолько плотный, что выглядел скорее, как вызов, чем помощь. Он кивнул — скорее себе, чем сотрудницам, и развернулся.

Выход из здания оказался почти символическим. Пройдя по длинному коридору, свернув в узкий проход, миновав сторожку, он вышел под арку. А дальше — знакомая магия: шаг через грань, и шумный, живой, беспокойный Арбат встретил его лёгким ветерком, солнечными пятнами на мостовой и запахом кофе из ближайшей кофейни.

Матвей на мгновение замер, вглядываясь в людей. Все они жили, любили, умирали — кто-то случайно, кто-то нарочно. А он шёл среди них с ворохом смертей в руках и желанием забыться в работе, потому что иначе — снова Варвара. Снова её губы, её дыхание, её принадлежность ему.

— Ну что, — пробормотал он себе под нос. — Поиграем в Бога, как обычно.

И сделал шаг в толпу. Жнец шёл вперёд. Плащ развевался за спиной, как тень, отстающая на полшага. В его руках шуршал список смертей — длинный, жирный, перепачканный в тоске и чужих надеждах. Он был сосредоточен, как хирург, и беспощаден, как ветер над гарнизоном. Сегодня он не щадил. Никого.

Дворник, чья душа исписана стихами, рождёнными в ночных сменах — отдан в архив. Пожилая скрипачка, у которой в пальцах жила память о великом концерте 1974 года — погашена. Молодая актриса с голосом, словно сотканным из меда и стали — пыль. Он забирал их всех. Забирал с точностью, с холодом, с ненавистной честностью Жнеца. С каждой душой возвращал обратно немного порядка, будто заштопывал ткань вселенной, грубо, но крепко. Матвея не трогали слёзы. Ни мольбы. Ни трагедия чужой жизни. Их проблемы были чужими. А чужое не касалось сердца. Он вычеркнул это давно, слишком давно. Сжёг, как документы, не подлежащие восстановлению. Но стоило мелькнуть её образу — Варвары.

— Чёрт… — выдохнул он, обернувшись к пустому переулку, как будто она могла быть там.

Одна мысль — и жар, поднимающийся от груди к шее. Одна вспышка — и татуировка на запястье будто начинала дышать, греться, трепетать кожей. Инкуб внутри него дернулся, чуть приоткрыв пасть, словно зверь, учуявший запах.

— Сколько можно… — процедил он сквозь зубы и толкнул следующую дверь.

Очередной особняк. Очередной вычурный зал, где каждый предмет будто кричал: «Смотрите, сколько у нас денег!» — но ни один не говорил о вкусе, о чувствах, о настоящем. Только холод мрамора, блеск люстр и молчаливая надменность псевдокультуры.

Матвей прошёл по залу, каблуки ботинок глухо отстукивали по мраморной плитке, будто отбивая отсчёт. За каждым шагом — невидимая тень Смерти. Она не пугала его. Она была его продолжением.

— Вы даже не знаете, что у вас было, — бросил он в пустоту, не повышая голос. — А я знаю. И потому заберу.

Он вошёл, как всегда — без стука, без разрешения, без предупреждения. И начал.

На диване, посреди зала, дрожал мужчина в шелухе дизайнерского костюма. Ему бы больше подошёл цирковой балахон — в нём было нечто кукольное, преувеличенно-яркое, нарочито-лживое. Лицо — загримированная маска, а в глазах — звериный страх. Когда-то этот человек мог петь. Обладал голосом, который трогал души, заставлял замирать сердца, плакать женщин. Когда-то.

Теперь он кричал. Верещал. Вопил, захлёбываясь в собственной панике.