Виктория Рогозина – Волчья ягодка (страница 50)

Я вскрикнула, прикрывая лицо ладонями, отступила, споткнулась о край коврика. Воздух будто вырвали из лёгких. В голове звенело — от испуга, от резкого всплеска всего сразу.

Феликс выпрямился, бросил короткий взгляд на Кирилла, который сидел на полу, держась за разбитую губу.

— Ты дышишь — уже везёт, — холодно бросил Волков и достал телефон.

— Скорая, тату-салон «INKme». Мужчина, травма лица, сознание сохранено.

Он говорил спокойно, почти буднично, как будто сообщал о поломке машины. Второй звонок — уже кому-то из своих товарищей или друзей.

— Да, закрой завтра «INKme». Полностью. Да, с утра.

Его голос не повышался, но в нём чувствовалась та самая непреклонная сила, которая не оставляла сомнений — всё, что он сказал, будет сделано.

Я стояла, не смея ни двигаться, ни говорить. Только когда он подошёл, я ощутила, как его ладони легли на мои плечи — тёплые, уверенные.

— Пойдём, — тихо сказал он.

Я позволила ему вывести меня наружу. На улице пахло снегом, вечерний воздух щипал щёки, и я чувствовала, как напряжение медленно отпускает. Феликс молчал. Не смотрел на меня, не говорил ни слова, просто держал за руку.

Мы дошли до машины, он открыл переднюю дверь, помог сесть, пристегнул ремень. Сам обошёл, сел за руль и завёл двигатель.

Молчание было вязким, глухим. Дворники скребли по стеклу, за окном медленно падал снег.

Я прикусила губу, попыталась сказать хоть что-то — слова застревали. Где-то внутри всё ещё дрожало. Хотелось заплакать, но я сдержалась.

— Феликс… — начала я.

— Тсс, — он бросил короткий взгляд, — дома поговорим.

Я кивнула, чувствуя, как голос предательски дрогнул. Стиснула пальцы на коленях, стараясь не икнуть, не сорваться. Он повёл машину плавно, без рывков. В его лице не было ярости — только собранность и странная, пугающая тишина. И, глядя на профиль Феликса в отсветах фонарей, я вдруг поняла: да, он способен защитить. Но иногда его защита — как буря, что сметает всё на пути.

Мы добрались до дома быстро — слишком быстро. Всё это время я смотрела в окно, не произнося ни слова, только слушала, как двигатель ровно гудит под мягкий шум снега. В квартире я первой сняла ботинки, пальто соскользнуло с плеч, и воздух в коридоре вдруг показался душным.

Я облизала пересохшие губы, с трудом выдохнула:

— Феликс… ты избил Кирилла.

Он бросил ключи на полку, даже не взглянув на меня.

— Он сам нарвался. — Его голос был спокойный, почти равнодушный. — Давно напрашивался.

— Это не оправдание, — я покачала головой, чувствуя, как внутри всё дрожит от усталости и злости. — Можно было решить всё иначе. Без… — я замялась, подыскивая слово, — без кулаков. Это хулиганство, как минимум.

Он резко повернулся ко мне, глаза потемнели.

— Болтология. Зачем мне с ним разговаривать, если он руки распускает? Я решил вопрос — быстро и эффективно. Всё. Больше этот тип даже не подумает к тебе подойти.

— Но какой ценой? — я сжала ладони, чувствуя, как внутри поднимается обида. — Ты не можешь просто решать всё ударами!

Феликс подошёл ближе, его плечи напряжены, взгляд — холодный, стальной.

— Зато я могу решать, как будет дальше. — Он сделал паузу, будто прицеливаясь. — Больше ты не будешь там работать. Я так решил.

Слова ударили не хуже кулака. Я выдохнула, почти не веря, что услышала это всерьёз.

— Что?

— Ты слышала. — Он говорил тихо, но с нажимом, тем самым тоном, от которого холодеет спина. — Никаких салонов, никаких клиентов. Хватит.

— А мне, значит, сидеть дома и ждать, пока ты решишь, что мне можно делать, а что нет? — голос сорвался, в груди защемило. — Ты хочешь видеть рядом безвольную куклу?

Он сжал челюсть, пальцы нервно дёрнулись.

— Я хочу видеть рядом женщину, которую никто не посмеет тронуть.

— А я — хочу, чтобы меня уважали, а не запирали под стеклянным колпаком! — выдохнула я, чувствуя, как глаза наполняются горячими слезами. — Я не вещь, Феликс. Не твоя собственность.

Он хотел что-то сказать, но я уже отвернулась, прошла в комнату, стараясь не расплакаться. За спиной — глухое молчание, тяжёлое, как камень. И вдруг стало страшно — не за Кирилла, не за работу, а за то, как быстро между нами растёт эта стена.

Через несколько минут дверь комнаты мягко приоткрылась. Феликс стоял в проёме — спокойный, будто ничего не произошло. Только в глазах таилась напряжённая тень. Он сделал шаг внутрь и, не глядя прямо, сказал почти будничным тоном:

— Не понимаю, почему ты так расстроилась. Разве не каждая женщина мечтает сидеть дома, заботиться о себе, ни о чём не думать?

Я медленно подняла голову. От этих слов будто что-то оборвалось внутри.

— Каждая? — переспросила я, едва узнавая свой голос. — То есть я — просто «одна из»? Из тех, кто мечтает, чтобы за них всё решали?

Он нахмурился, как будто я придираюсь к мелочам.

— Ты всё усложняешь. Я просто хочу, чтобы тебе было спокойно.

— Спокойно? — я горько усмехнулась. — Я никогда ничего у тебя не просила, Феликс. Ни подарков, ни денег. И не понимаю, почему теперь должна слушать, будто я какая-то меркантильная содержанка, которой нужен только комфорт.

Каждое слово давалось тяжело, как шаг по тонкому льду, а он всё не останавливался — будто его понесло.

— Я просто хочу лучшего для тебя, — повысил голос Волков, подходя ближе. — Я способен это обеспечить. Почему ты не можешь просто принять это?

Я сделала шаг назад, но он уже оказался рядом, горячее дыхание коснулось кожи. Его ладони сомкнулись у меня на талии, и прежде чем я успела что-то сказать, он поцеловал меня.

Поцелуй был не мягким — властным, требовательным, будто он пытался стереть им все слова, все протесты. На миг я поддалась, но в следующую секунду осознала: этот поцелуй не примиряет, а оголяет наши трещины. Он как зеркало, в котором ясно видно — Феликс не изменится. Тиранические нотки, его желание контролировать, защищать через подавление — всё это останется. Всегда.

Он чуть отстранился, лоб ко лбу, дыхание прерывистое. В его глазах вспыхнуло что-то похожее на сожаление, но слишком поздно. Я всё решила, хоть это и было тяжело. Я выдохнула едва слышно:

— Мы пытались… не получилось.

Пауза. Тишина, от которой звенит воздух.

— Ты обещал, что дашь мне уйти.

Я почувствовала, как его тело напряглось, будто окаменело. На лице — ни тени эмоций. Только холод.

— Я держу своё слово, — произнёс он ровно, и вышел из комнаты.

Я не ждала ни секунды. Схватила сумку, наспех кинула туда вещи, куртку, документы, телефон. Сердце колотилось где-то в горле, но шаги оставались тихими. Дверь захлопнулась за спиной глухо, как финальная точка.

На улице темнело. Снег медленно падал на тротуар, смешиваясь с огнями фар. Такси уже ждало у подъезда. Я села на заднее сиденье, и, когда машина тронулась, я позволила себе расплакаться.

Такси остановилось у знакомого здания. Фонари мерцали, снег тихо падал хлопьями, будто мир нарочно пытался казаться спокойным. Я расплатилась, взяла сумку и выдохнула в холодный воздух.

У входа в общежитие стоял Доберман. Он не прятался, даже не делал вид, что оказался тут случайно — просто выгуливал своих собак, лениво наматывая поводок на руку. Я задержала взгляд, и он чуть кивнул — не приближаясь, не говоря ни слова. Я не удивилась. Конечно, он здесь по просьбе Феликса. Проверяет, что я добралась. Что цела. Что всё под контролем. Какая ирония — даже сейчас Волков не отпускает.

Я прошла мимо, не сказав ни слова. Собаки настороженно проводили меня глазами, потом Доберман тихо свистнул, и они пошли за ним в другую сторону.

Внутри общежития пахло привычно — пылью, кофе и стиральным порошком. Всё было до боли обычным, и от этого хотелось плакать ещё сильнее. Поднялась на свой этаж, вставила ключ в замок. Щёлкнуло.

Комната встретила тишиной. На столе — букет свежих цветов. Слишком свежих, будто их только что принесли. Я замерла, потом усмехнулась сквозь усталость. Конечно. Он и сюда успел. Я прошла мимо, даже не притронувшись. Сегодня цветы раздражали. Слишком контраст между этим красивым, бездушным жестом и тем, что творилось внутри.

Сумка упала у кровати. Я сама следом — прямо поверх покрывала, не раздеваясь. Потолок расплылся в слезах. Я не рыдала вслух — просто позволяла слезам течь, беззвучно, будто сама себе в наказание.

До этого дня я была уверена: он меняется. Хотела верить, что можно договориться, что всё не зря. Что с ним можно говорить, можно любить, не боясь раствориться. Но теперь… теперь я видела всё ясно. Глупо надеяться, что тот, кто привык решать за всех, когда-нибудь позволит быть рядом на равных.

Любил ли он меня? Я не знала. И от этой мысли становилось невыносимо больно.

Глава 49

— На тебе лица нет, — сказала Оксана, едва я опустилась на стул напротив.

Она отставила чашку кофе, изучающе посмотрела, и я лишь устало качнула головой: