Виктория Рогозина – Волчья ягодка (страница 47)

— Так езжай. Это же отец, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Я могу подождать в машине. Или вызвать такси, доеду домой сама.

Феликс на секунду задумался, а потом посмотрел на меня как-то странно — не строго, не раздражённо, а… оценивающе, будто взвешивая что-то важное. Его глаза потемнели, в них мелькнула какая-то эмоция, которую я не смогла определить. Он вернулся к разговору с кем-то на линии:

— Мы скоро приедем.

Мы?! Я не ослышалась?

Он убрал телефон, шагнул ближе, и в его взгляде уже не было тени сомнения.

— Познакомлю тебя с отцом.

Вокруг шумел торговый центр: елочные мелодии, звон монет, запах кофе и корицы. Всё это вдруг будто растворилось, стало гулом где-то на заднем фоне.

— Что?.. — тихо переспросила я, чувствуя, как по спине пробежала волна жара.

— Познакомлю. — Он сказал это спокойно, уверенно, как факт, который не обсуждается. — Пора.

Я нервно выдохнула и попыталась отшутиться:

— Ты серьёзно? Я вообще не готова. Я выгляжу как человек, который выбирал елку, а не знакомство с родителями.

Он усмехнулся, шагнул ближе, взгляд стал мягче, но в нём по-прежнему было то стальное спокойствие, которое будто ни один ураган не мог поколебать.

— Если бы я предупредил, ты бы устроила панику, поменяла пять нарядов и всё равно осталась недовольна. А сейчас ты настоящая. Такая, какая есть.

Я замолчала, потому что в его словах было слишком много правды. Пальцы машинально перебирали коробку с игрушками, но взгляд не отрывался от него. Он будто заполнял собой всё пространство — уверенный, собранный, немного загадочный, и при этом рядом с ним хотелось быть, как бы глупо это ни звучало, под защитой.

— Феликс… — начинаю я тихо, но он не даёт договорить.

Подходит вплотную, пальцем касается моего подбородка, чуть приподнимает, заставляя встретиться взглядами.

— Почему ты так нервничаешь? — спрашивает негромко, почти шепотом. — Думаешь, не понравишься?

Я глотаю ком в горле, отвожу взгляд, чувствую, как щеки заливает жар.

— Может быть… Он ведь твой отец. А я…

— Моя девушка, — перебивает он. Голос становится тверже, взгляд — прямее. — Этого достаточно.

Секунда — и в груди всё тает. Внутри странно спокойно, будто кто-то развеял все сомнения. Он произнёс это без пафоса, но в его тоне было больше, чем просто слова.

— Ясно, — говорю, стараясь скрыть улыбку. — Тогда поехали знакомиться.

Феликс улыбается краем губ, берет из моих рук коробку с игрушками, другой рукой легко притягивает к себе, наклоняется чуть ближе и тихо говорит:

— Вот и правильно. Только предупреждаю — мой отец очень любопытный, но, думаю, ты справишься.

Я пытаюсь ответить уверенно, но сердце всё равно бьётся где-то в горле. Мы идем к выходу, и его рука скользит по моей спине — просто, привычно, уверенно. И вдруг кажется, что мир действительно меняется.

Еще пару недель назад я не могла представить, что окажусь рядом с ним вот так — естественно, спокойно, без сомнений. А теперь — я еду знакомиться с его отцом. И от этой мысли почему-то становится страшно и восхитительно одновременно.

Глава 46

Отец Феликса, Виктор Андреевич, оказался человеком, с которым сразу становилось спокойно. В нём не было ни тени надменности, только уверенность и врождённая интеллигентность. Когда он открыл дверь, я сразу поняла, в кого Волков унаследовал осанку, привычку смотреть прямо и говорить коротко, без лишних слов. Только глаза у них были разными — у Феликса холодно-серые, пронизывающие, а у Виктора Андреевича тёплые, глубокие карие, словно отражающие внутреннее спокойствие.

Он поприветствовал нас с лёгкой улыбкой, крепко пожал сыну руку, а потом повернулся ко мне.

— Так вот она какая, — сказал он с лёгким интересом в голосе, будто о давно ожидаемом госте. — Очень приятно познакомиться.

Я чуть смутилась, ответила тем же, и он пригласил нас в гостиную. Дом был просторный, со вкусом обставленный: мягкий свет, книги в шкафах, дорогой, но не вычурный интерьер. На стене — несколько фотографий, на одной из них юный Феликс в боксерских перчатках, с отцом рядом.

Мы сели за низкий столик, и Виктор Андреевич, разливая кофе, завёл разговор.

— Расскажите, как вы познакомились?

Я уже открыла рот, чтобы что-то ответить, но Феликс чуть сильнее обнял меня за плечи и сам спокойно начал:

— На соревнованиях. Она пришла болеть, хотя вообще не любит бои.

— Любопытно, — усмехнулся отец. — Значит, ради тебя решилась. Это многое говорит.

Я, чувствуя, как щеки снова заливает жар, сделала вид, что изучаю кружку, а Феликс невозмутимо продолжал беседу, отвечая и на следующий вопрос — сколько мы вместе, как ладим, что у нас за планы. Я почти не вмешивалась: его уверенность, мягкая, но безошибочная, будто отрезала все мои возможные волнения.

В какой-то момент Виктор Андреевич поднялся, подошёл к полке и достал конверт.

— Ты просил эти документы, — сказал он, протягивая сыну.

Феликс кивнул, поблагодарил и убрал конверт в портфель, даже не открывая. В их взгляде промелькнуло что-то неуловимое — короткий обмен пониманием, как между двумя людьми, привыкшими решать вопросы молча.

Мы ещё немного посидели, пили ароматный кофе, говорили о погоде, о планах на праздники. Виктор Андреевич слушал внимательно, но без допроса, задавал вопросы с уважением и тонким любопытством. Я постепенно расслабилась, даже начала улыбаться — он оказался вовсе не тем строгим человеком, которого я себе представляла.

Когда мы собрались уходить, он тепло пожал мне руку:

— Рад, что наконец познакомился. Береги этого упрямца.

— Постараюсь, — ответила я, чуть смущённо усмехнувшись.

Феликс сдержанно поблагодарил отца и вывел меня на улицу. Воздух был холодный, декабрьский, пахло снегом. Мы сели в машину, и, когда мотор загудел, я наконец выдохнула.

— Ну вот, — протянула я, — вроде неплохо прошло.

— Ты справилась отлично, — сказал Волков. — Он доволен.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что не сказал ничего лишнего. У него это лучший комплимент.

Я тихо рассмеялась, и, видимо, вдохнула воздух неудачно — икнула. Один раз. Потом ещё. И снова. Феликс перевёл на меня взгляд, уголок его губ дёрнулся вверх.

— Не смейся, — прошипела я, чувствуя, как лицо краснеет.

— Я не смеюсь, — ответил он с невинным видом, хотя глаза выдавали обратное. — Просто... забавно.

— Очень смешно, — буркнула я, икнув ещё раз.

Он качнул головой, едва заметно улыбаясь, и протянул руку, чуть погладил меня по колену — успокаивающе, тепло.

— Главное, что отец тобой очарован. Остальное мелочи.

Я икнула в ответ и рассмеялась, не выдержав. До дома мы добрались быстро.

Дверь за нами мягко захлопнулась, и привычная тишина квартиры обрушилась на плечи, будто отделяя нас от внешнего мира. Лифт ещё звенел в памяти своим механическим гулом, но теперь всё стихло — только дыхание, только пульс, только мгновение.

Я не успела даже расстегнуть пальто, как Феликс внезапно притянул меня к себе. Моя спина мягко ударилась о стену, и в тот же миг его ладони легли на мою талию, скользнули вверх, поднимаясь вдоль ткани, будто запоминая каждую линию. В следующую секунду — поцелуй. Тихий, нежный, но в нём — буря, сдержанная сила, словно он с самого утра держал это в себе.

От его тепла у меня перехватывает дыхание. Сердце бьётся так, будто пытается вырваться наружу, и я сама тянусь, забывая обо всём — о пальто, о ботинках, о времени. Мир сужается до одной точки — между нашими губами.

Феликс чуть отстраняется, дыхание обжигает мои губы. Его глаза близко, серые, туманные, полные чего-то, от чего невозможно спрятаться.

— Всю прогулку об этом думал, — произносит он негромко, и голос у него хриплый, низкий, будто прошёл через огонь.

Я не отвечаю — слова не нужны. Просто встаю на цыпочки, обнимаю его за шею, тянусь к нему, и на этот раз целую сама. Осторожно, с тем внутренним трепетом, когда страх и счастье идут рука об руку.

Он отвечает сразу, глубже, сильнее, будто боялся, что я исчезну. Его ладони уверенно прижимают меня ближе, и всё — и холодный воздух за спиной, и запах его парфюма, и тихий стук наших сердец — сплетается в одно целое.

Мир снова становится простым. Есть он. Есть я. И то, что растёт между нами — не буря, не случайность. Что-то большее, настоящее.

Он всё ещё держит меня, губы почти касаются моих — дыхание сплетается с моим. Его голос звучит тихо, низко, с той интонацией, от которой мурашки бегут по коже: