Виктория Рогозина – Волчья ягодка (страница 32)

Феликс молчал. Лишь ветер шевелил его волосы, да где-то позади проезжала машина. Он стоял, чуть нахмурив брови, глядя на воду — задумчиво, будто в её глубинах пытался что-то понять.

Молчание тянулось, но оно не было неловким — скорее каким-то… тяжелым, насыщенным смыслом.

— Чистое и светлое, — повторил он едва слышно. — Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Я тихо усмехнулась:

— Может, я просто старомодная.

Он повернул голову, посмотрел на меня, долго, пристально, почти нежно.

— Нет, — сказал наконец. — Просто не испорченная. Ты всё время стараешься быть правильной. Как будто боишься сделать шаг не туда, — сказал он тихо. — Кто тебе сказал, что ошибаться — нельзя?

— Меня так воспитывали, — выдохнула я, не сводя с него взгляда. — Делать всё правильно, не оступаться, не подводить. Всегда держать лицо, даже когда внутри всё рушится.

Повисла короткая пауза, только волны тихо шептались под перилами. Я покосилась на него и сдержанно спросила:

— А почему ты такой наглый?

Феликс усмехнулся уголком губ — медленно, лениво, будто этот вопрос был для него чем-то приятным.

— Меня тоже так воспитывали, — спокойно ответил он. — «Вижу цель — не вижу препятствий».

Я фыркнула, пряча улыбку:

— Судя по всему, ты просто идёшь всегда на таран.

Он даже не попытался возразить, наоборот — чуть приподнял подбородок, будто в этом и правда была гордость.

— Так и есть, — сказал он ровно. — За мужчину говорят поступки, а не слова. Так дед учил. Сказал — сделай. Решил — не отступай.

Он замолчал, глядя вперёд, и в ту секунду от него веяло чем-то уверенным, почти непоколебимым. Я вдруг поняла — он не хвастался. Он просто констатировал факт, как человек, привыкший держать слово и действовать, а не оправдываться. И почему-то это внезапно стало немного страшно… и притягательно одновременно.

Мы шли дальше вдоль набережной, и вдруг музыка потянула нас к небольшой площадке, где выступала группа уличных музыкантов. Саксофон, гитара, мягкий ритм барабанов — всё звучало удивительно гармонично. Люди вокруг смеялись, хлопали, кто-то танцевал прямо под открытым небом. Воздух пах кофе и морем, и всё казалось таким лёгким, будто весь мир на минуту перестал спешить.

Я невольно улыбнулась, слушая мелодию. Вокруг столько радости, движения, жизни. Волков стоял чуть позади, и вдруг я почувствовала, как его руки осторожно легли мне на плечи, потом скользнули вниз, будто сомневаясь, и мягко обвили талию. Не крепко — скорее просто чтобы быть рядом. Возможно, поддался атмосфере. А может, понимал, что девочкам нравятся такие моменты.

Я не стала отстраняться, просто стояла, слушала музыку и ловила себя на мысли, что с ним почему-то спокойно. И всё же где-то внутри зудело воспоминание — как он тогда, в самом начале, язвительно высказался о театре, о разговорах «ни о чём». Хотелось спросить, почему он так, зачем — ведь он ведь может быть и мягким, и внимательным, когда захочет.

Когда мы двинулись дальше по набережной, я, не удержавшись, всё-таки спросила:

— Мне показалось или ты... в целом несколько пренебрежительно относишься к женщинам?

Он бросил на меня взгляд из-под ресниц, в котором мелькнуло что-то вроде удивления, но потом спокойно ответил:

— Только к определённой категории. К тем, кто хочет устроить жизнь за счёт мужчины, не представляя при этом из себя ничего.

Я промолчала. Идти рядом стало как-то тише, серьёзнее. Феликс, видимо, понял мой молчаливый вопрос по-своему — скользнул по мне взглядом, чуть усмехнулся и добавил:

— Ты не в этой категории, если ты об этом.

Я хмыкнула.

— И на том спасибо.

Он улыбнулся — едва заметно, почти по краю губ.

— Не благодари, просто констатирую факт.

И мы пошли дальше — под свет гирлянд, под шум воды, под тихую музыку, доносившуюся со стороны площадки, где всё ещё кто-то пел о свободе и любви.

Мы шли молча, и тишина между нами казалась не неловкой, а какой-то мягкой, живой. Люди вокруг смеялись, парочки останавливались сфотографироваться у фонарей, дети ели сладкую вату, ветер приносил запах карамели и жареных орешков. Всё это было словно из другой жизни — спокойной, тёплой, где нет ни сложных разговоров, ни утомительных мыслей.

Феликс вдруг сказал, не глядя на меня:

— Знаешь, я не всегда был таким.

— Каким — «таким»? — спросила я, чуть сбавив шаг.

Он пожал плечами.

— Прямолинейным. Жёстким. Я просто понял, что если не идти вперёд, тебя затопчут. Люди любят слабость только на словах.

— А ты любишь силу? — спросила я тихо.

Феликс усмехнулся уголком губ:

— В других — уважаю. В себе — требую.

— Звучит как манифест, — заметила я.

— Возможно. Но у каждого своя броня.

Он на секунду повернул ко мне голову — в его глазах отражались огни фонарей и что-то ещё, чуть грустное, почти человеческое. И, кажется, именно в этот миг я впервые увидела в нём не только самоуверенность и силу, но и усталость. Настоящую.

Мы остановились у самой воды, где огни города рассыпались на ряби, словно кто-то уронил пригоршню звёзд.

— Знаешь, — сказала я тихо, — может, иногда броню можно снять. Хотя бы ненадолго.

Он усмехнулся, но взгляд у него стал странно мягким.

— Опасный совет, ягодка. С тобой я и так теряю осторожность.

Я не знала, что ответить, просто смотрела на отражение в воде и чувствовала, как ветер треплет волосы. Мир будто сузился до этих нескольких метров набережной, до шороха волн, до тихого его дыхания рядом.

— Пойдём? — спросил он наконец.

Я кивнула, и мы пошли обратно — не спеша, почти в такт шагам. И впервые за долгое время мне было не страшно идти рядом с ним.

Глава 33

День пролетел незаметно. Впрочем, как и неделя. Лекции шли своим чередом — насыщенные, сложные, требующие сосредоточенности, но от этого только интереснее. Я чувствовала, что наконец учусь по-настоящему — не ради отметок, не из страха, а из желания понять, впитать, стать лучше. В этих аудиториях, среди шелеста страниц и скрипа ручек, было ощущение, будто я возвращаю себе ту часть жизни, которую когда-то потеряла.

В обед мы с Феликсом встретились в кафетерии. Он уже ждал меня, как обычно, за маленьким столиком у окна. На столе — два стаканчика кофе и печенье, словно случайная забота, но я знала, что это не случайность. Волков выглядел немного уставшим — под глазами легкие тени, плечи напряжены, но в движениях всё та же уверенность. Видимо, подготовка к соревнованиям отнимала немало сил.

— Ты плохо спал? — спросила я, осторожно делая глоток кофе.

— Нормально, — отозвался он, чуть улыбнувшись. — Просто тренировки с утра до вечера. Скоро соревнования, нельзя халтурить.

Я кивнула. Мы сидели молча, наслаждаясь коротким перерывом между суматохой дня.

— Утренние пробежки тебе на пользу, — сказал он, изучающе посмотрев на меня. — Уже не отстаёшь.

— Это потому что ты сбавляешь темп, — парировала я.

— Ошибаешься. Это ты стала быстрее.

Я усмехнулась, но где-то внутри стало приятно. И правда, я замечала, как за последние недели стало легче дышать, ноги больше не ныли, а сердце билось ровно. Странно, но эти совместные пробежки будто вычищали голову, помогали начать день с силы, а не с усталости.

После лекций я поспешила в салон. Сегодня занятия закончились позже обычного — преподаватель задержал нас, а потом пришлось стоять в очереди за подписью. Кирилл, разумеется, был недоволен. Его взгляд стал ещё колючее, чем обычно.

— Опаздываем, Терентьева? — процедил он, едва я зашла.

Я лишь спокойно кивнула, не желая вступать в спор. Сегодня у меня было два клиента — небольшие татуировки, зато яркие, с интересными деталями. И, как только включился аппарат и я взяла в руки машинку, всё вокруг будто растворилось.

Сердце отбивало ритм, линии ложились ровно, краска мягко уходила в кожу. В этот момент я чувствовала, что живу. Что несмотря на всё — на усталость, раздражение Кирилла, на собственные сомнения — у меня есть то, что я умею, люблю и могу делать хорошо. Пожалуй, это было бы лучшим окончанием дня, но как всегда начальник не дал расслабиться.

Кирилл, похоже, сегодня решил испытать границы моего терпения. Сначала — полунамёки, фразы с «двойным дном», от которых хотелось вымыть уши. Потом — нарочито близкие движения, когда он наклонялся через моё плечо, чтобы «проверить эскиз». Я несколько раз отодвинулась, стараясь сохранить профессиональный тон, но он будто нарочно не понимал.