Виктория Рогозина – Волчья ягодка (страница 34)

Магазин оказался небольшим, но внутри — сокровищница: запах бумаги, шелест страниц, ровные ряды учебников и научных изданий. Я нашла тот самый редкий том, нужный для курсовой, и, как водится, не удержалась — купила ещё пару красивых тетрадей, с золотистыми обложками. Когда продавщица вручила мне пакет, я поняла, что книга весит, наверное, как половина моей сумки.

На улице уже сгущались сумерки. Я направилась к остановке, довольная, усталая, с лёгкой улыбкой на лице. Автобуса всё не было. Минут десять, потом пятнадцать. Проехала пустая маршрутка, но не моя.

Ветер стал прохладнее, огни витрин разгорались один за другим. Я вздохнула, поправила рюкзак — казалось, он стал ещё тяжелее — и решила идти пешком, до следующей остановки, а там уж точно что-нибудь поймаю.

Асфальт словно гудел под подошвой, город постепенно темнел, и в этой тишине я вдруг почувствовала себя странно спокойно — будто всё в жизни идёт правильно. Пусть даже приходится идти по ночному городу с тяжеленным учебником за спиной.

Я уже почти добралась до остановки — впереди мелькнула знакомая синяя будка, — когда за спиной послышались громкие голоса. Смех, свист, чей-то протяжный выкрик. Я обернулась на ходу — человек шесть или семь, парни в спортивных костюмах, кто-то с капюшоном, кто-то с бутылкой в руке. Глаза сразу отметили их походку — хмельную, размашистую, самоуверенную.

— Эй, красотка, куда такая красивая спешишь? — донеслось вслед.

Я не ответила. Просто ускорила шаг, опустив голову и вцепившись в лямки рюкзака. Сердце застучало быстрее, но я старалась дышать ровно. Оставалось всего ничего — метров двести до освещённого перекрёстка. Там люди, там машины.

Позади послышался хохот, потом кто-то громко сказал:

— Да не бойся ты, не кусаемся!

Судя по звукам шагов, они шли быстрее. Уже не просто шли — перешли на лёгкий бег. И смех стал ближе. Паника подступила волной, ледяной и обжигающей одновременно. Рюкзак больно бил по спине, тянул вниз, мешал. На секунду мелькнула мысль бросить его, но тут же отмела — там учебник, документы, кошелёк. Не время думать о вещах, нужно думать о пути.

Я свернула в переулок, надеясь сократить дорогу к освещённой улице, но фонари здесь горели тускло. Тени стали гуще, звук шагов позади усилился. Я бежала, стараясь не споткнуться. Сердце колотилось в висках, дыхание стало хриплым, неровным.

Где-то впереди мелькнули огни — может, дорога, может, магазин, неважно. Главное — туда, к свету, к людям.

— Эй, стой! — крикнули позади, и теперь шаги были уже совсем близко.

Я сжала зубы, изо всех сил прибавила, не думая ни о боли в ногах, ни о дыхании. Нужно только добежать. Ещё чуть-чуть. Ещё немного.

Я бежала из последних сил. Воздух обжигал лёгкие, ноги сводило от напряжения, а сердце било так громко, что я почти не слышала, как за спиной хохочут и кричат. Шаги становились всё ближе — они нагоняли. Я уже чувствовала их дыхание, почти слышала, как кто-то сказал:

— Да стой ты, чего дергаешься, красотка!

И вдруг — голос, хрипловатый, женский:

— Сюда, милая! Быстрее!

Дверь старого газетного ларька приоткрылась, и из полумрака показалась женщина в вязаной шали, с сединой, выбившейся из-под платка. Она махала руками, торопливо, почти панически. Я не раздумывала — просто рванула к ней, спотыкаясь, влетела внутрь, едва не сбив её с ног. Женщина сразу захлопнула дверь и с глухим звуком задвинула тяжёлую щеколду.

Снаружи послышался удар. Потом ещё один. Деревянная дверь задрожала, кто-то крикнул:

— Эй, бабка, выпускай!

— Пусть только сунутся! — зло бросила женщина, хватая с прилавка тяжёлую подставку из металла.

Я стояла, задыхаясь, руки дрожали. Нервный ик сорвался сам собой. Женщина уже набирала 112, пальцы дрожали, но голос был уверенный:

— Нападение, убивают! Да, толпа... адрес… да, очень ждём. Быстрее!

Я, не думая, достала телефон и набрала единственного, кто мог помочь.

— Феликс… — голос дрожал, дыхание сбивалось.

Он ответил почти сразу, но в его голосе слышалось лёгкое раздражение:

— Что случилось, ягодка? Я немного занят.

— На меня… — я судорожно сглотнула, — на меня напала толпа. Я в ларьке. Они ломятся!

На другом конце — короткая пауза. Потом короткий, резкий свист — словно он звал кого-то.

— Ты можешь спрятаться? — спросил он уже совсем другим голосом: глухим, холодным.

Я хотела ответить, но не успела договорить, как раздался треск — кто-то ударил по стеклу сбоку, и куски витрины посыпались внутрь. Я вскрикнула, отскочила, прижимая к груди телефон.

— Они разбили окно! — выдохнула я.

Сквозь шум я услышала его спокойное, но твёрдое:

— Скоро буду.

Мы с женщиной вдвоём, с трудом, опустили металлические жалюзи. Они скрежетнули, накрыв разбитое окно, но парни не сдавались — били ногами по железу, смеялись, что-то выкрикивали. Женщина держала в руке кочергу, будто готовая защищаться. Я стояла рядом, удивляясь что у неё вообще есть здесь кочерга, прижавшись спиной к стенке, и слушала, как снаружи бьют и матерятся.

Главное — дождаться. Он едет. Феликс едет.

Дверь дрогнула. Она сотрясалась — словно кто-то снаружи кулаками и ногами молотил по металлу, но удар пришёл снаружи. Тонкий лист железа жалобно скрипнул, пошёл волной, и я отпрянула, но почти сразу снова бросилась к двери, вцепилась в холодный металл, будто могла удержать. Сердце стучало где-то в горле, руки дрожали, дыхание сбивалось на нервные короткие вдохи.

Жалюзи затряслись. Низ выгнулся наружу, и между сталью и асфальтом показались грязные пальцы — сразу несколько рук.

— Лезут! — вскрикнула женщина.

Она замахнулась кочергой и со всей силы ударила по рукам. Раздались ругательства, чей-то крик, потом злое рычание. Её руки дрожали, но она не останавливалась, отбивалась с неожиданной яростью.

— Пошли вон, ироды! — выкрикнула она, вновь стукнув по жалюзи.

Но это их только раззадорило. Металл снова прогнулся, снаружи — крики, шаги, кто-то орал:

— Вытащим её, слышишь, вытащим!

Я чувствовала, как воздух стал тяжелее, липкий от страха. Слёзы сами собой выступили на глазах, но я моргала, сдерживала — сейчас нельзя. И вдруг — визг шин. Резкий, рвущий тишину. Потом — короткий вскрик, чей-то глухой удар. Раздался вой — не звериный, но человеческий, панический, и сразу за ним — гулкие звуки борьбы: удары, хрипы, падения тел на асфальт.

Я опустилась на пол, прижимая колени к груди, всё ещё держа телефон в руке. Дрожь не проходила, икота срывалась, губы кусала до боли, чтобы не заплакать.

Женщина выпрямилась, кочергу держала уже без надобности.

— Вот это да, — пробормотала она. — Полиция-то нынче быстро сработала. Даже гордость берет, — добавила с облегчённым смешком.

Снаружи стало тихо. Ни шагов, ни криков, ни смеха — только вечерний ветер шелестел по асфальту и глухой гул далёких машин.

Потом — лёгкий стук. Не угрожающий, уверенный.

— Ягодка, — знакомый голос, низкий, спокойный, но с металлической ноткой. — Выходи. Ты в безопасности.

Я поднялась, ноги дрожали. Попробовала отодвинуть щеколду, но дверь заело. Металл был деформирован, замок повело.

— Не открывается, — выдохнула я, опершись на створку.

Снаружи — шаги, короткое шипение, скрежет железа. И через мгновение дверь с глухим стоном поддалась — не от моих усилий, а от того, что кто-то сильный снаружи аккуратно потянул её на себя. Феликс стоял в проёме. В уличном свете его лицо казалось почти неузнаваемым — взгляд холодный, напряжённый, скулы резко очерчены. На рукаве куртки — кровь, но не его.

— Пойдём, — сказал он негромко, и в этом спокойствии было что-то гораздо страшнее любого крика.

Я обернулась к женщине, всё ещё дрожа, и нервно, сбивчиво начала благодарить:

— Спасибо… спасибо вам огромное… — икота всё ещё не отпускала, голос срывался.

Женщина устало улыбнулась, сжимая в руках ту самую кочергу, теперь погнутую.

— Иди, милая, иди. Главное — цела, — сказала она тихо, но голос дрожал не меньше моего.

Феликс не дал мне договорить — его ладонь уверенно легла на моё плечо, и он мягко, но настойчиво вывел меня из ларька. На улице я едва не остолбенела. У тротуара стояли несколько чёрных тонированных иномарок, их фары прорезали сумерки белыми лучами. Возле машин — ребята из спортсекции: крепкие, широкоплечие, кто-то держал в руках биты, кто-то просто стоял, опершись о капот. На асфальте валялись те самые отморозки — кто-то стонал, кто-то пытался отползти, но быстро получал короткий удар ногой. Среди бойцов я узнала Ратмира, Алекса — тот держал разбитую губу, но улыбался, как будто после хорошей тренировки. Всё это выглядело одновременно дико и пугающе спокойно.

Феликс, не оборачиваясь, открыл дверь своей машины.

— Садись, — коротко сказал он.

Я подчинилась, чувствуя, как дрожат пальцы, и сразу опустила взгляд в колени. Он захлопнул дверь, звук гулко отдался в груди. Через лобовое стекло я видела, как он снова направился к ларьку. Говорил с женщиной — спокойно, почти мягко, она, кажется, объясняла что-то, всё ещё прижимая к груди кочергу. Феликс достал кошелёк, вынул несколько купюр и протянул ей. Женщина замотала головой, отказывалась, но он что-то сказал — коротко, твёрдо, так, что спорить стало невозможно. Она всё-таки приняла деньги, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

Волков повернулся к одному из ребят — его я знала по прозвищу Доберман, высокий, темноволосый, с тяжёлым взглядом. Феликс коротко бросил ему несколько слов, тот кивнул, взял женщину под локоть и проводил к одной из машин. Доберман открыл перед ней дверь, помог сесть, что-то сказал — наверное, чтобы не боялась, — и машина мягко тронулась с места, растворяясь в дорожном потоке.