Виктория Рогозина – Волчья ягодка (страница 23)

— А вот и наша ягодка, — протянул он, скрестив руки на груди. — Тебе сюда нельзя, милая. Иди домой.

— Мне нужно пройти, — я нахмурилась, глядя прямо ему в глаза.

Ратмир приподнял брови, затем повернулся к Алексу, будто передавая ему слово. Тот слегка пожал плечами, медленно окинул меня взглядом — спокойным, но внимательным, как будто прикидывал что-то про себя.

— Не вижу проблем, — лениво сказал он.

Ратмир фыркнул, но все же шагнул в сторону, освобождая проход.

— Твоя ответственность, ягодка, — бросил он вполголоса.

Я кивнула и, не теряя ни секунды, рванула вперед. Пробежала вдоль стены корпуса, свернула за угол — и застыла, как вкопанная. Сцена перед глазами будто выплыла из сна — резкая, до боли реальная. Воздух густой, натянутый, как перед грозой. И то, что я увидела дальше, заставило меня забыть, как дышать.

Феликс держал Глеба за грудки, прижимая к стене с такой силой, что тот едва касался ногами земли. Каменная кладка за спиной Глеба скрипела от напряжения, и казалось, еще немного — и треснет. Волков говорил тихо, почти беззвучно, но в его голосе чувствовалось что-то ледяное, опасное, от чего по спине пробежали мурашки.

Они оба повернули головы в мою сторону почти одновременно. Их взгляды — такие разные — столкнулись на мне. У Феликса глаза потемнели, полные сдержанной ярости и чего-то глубоко личного. У Глеба — упрямство, обида, но и боль.

Феликс чуть ослабил хватку, но не отпустил. Его пальцы все еще вжимали ткань рубашки Глеба, а челюсть ходила, как будто он сдерживал желание ударить.

Я шагнула вперед, чувствуя, как дрожат колени. Воздух будто стал тяжелым, влажным — дышать было трудно. Слезы уже стояли в глазах, и я тихо, почти шепотом, спросила:

— Зачем… зачем эти разборки?

Феликс медленно повернул ко мне голову. Его взгляд стал еще холоднее, в нем не осталось ни тени прежнего тепла.

— Потому что я не позволю никому вмешиваться в наши отношения, — произнёс он глухо, почти без интонации, но в каждой букве чувствовалась угроза.

Глеб дернулся, пытаясь вырваться, и прохрипел:

— Ты… слишком много на себя берёшь… Она сама может выбрать, с кем встречаться!

Секунда — и пальцы Волкова снова вцепились сильнее. Глеб задыхался, хватая ртом воздух. Я не выдержала. Слёзы прорвались, как вода через трещину в плотине. Я шагнула ближе, голос сорвался:

— Хватит! Остановись… — прошептала я, чувствуя, как горячие дорожки катятся по щекам. — Ты разве не видишь, как превращаешь мою жизнь в ад?

Феликс замер. Только его дыхание стало тяжелее, будто каждое слово обжигало. Несколько мгновений — и будто весь мир вокруг нас исчез, остались только мы трое: он, сжимавший чужую жизнь в ладони; Глеб, хрипящий и упрямо не отводящий взгляда; и я — маленькая, разбитая, стоящая между ними, не в силах понять, кого из них больше боюсь.

— Между мной и Глебом ничего не было, — выдохнула я, чувствуя, как голос дрожит, но слова всё равно летят, острые, как бритва. — Тогда зачем всё это? Зачем эта расправа, если ты и так сильнее, если ты всегда сильнее?

Волков не ответил. Лишь его пальцы ещё на миг напряглись, будто он удерживал в себе что-то, что вот-вот вырвется наружу.

— Это унизительно, — прошептала я, пытаясь хоть немного успокоиться, заставить дыхание не сбиваться. — Меня и так уже весь универ ненавидит. Мне здесь учиться, жить, ходить по этим коридорам, а ты... ты только усугубляешь всё. Как мне дальше быть, Феликс?

Глеб дернулся, будто хотел что-то сказать, но Волков резко встряхнул его, заставив замолчать. В глазах Глеба мелькнула боль и злость, но он сжал губы и отвёл взгляд.

— Пожалуйста, — сказала я тихо, чувствуя, как надламываюсь прямо на глазах. — Остановись. Я сломлена, я унижена. Не надо больше ничего, прошу тебя...

Слова повисли в воздухе. Тишина стала звенящей, почти оглушающей. Волков стоял неподвижно, лишь губы его едва заметно сжались. Потом — медленно, будто преодолевая себя, — он отпустил Глеба. Тот пошатнулся, опираясь на стену, тяжело дыша.

Феликс шагнул ко мне. Его тень накрыла, холодная, плотная. Он смотрел сверху вниз — взглядом, от которого хотелось отступить, спрятаться, исчезнуть.

— Вечером поговорим, — глухо произнёс он, и в этих словах было не обещание, а приговор.

Я судорожно вдохнула, нервно икнув, чувствуя, как пересохло в горле.

— Флирта никакого не было, — сказала я, не глядя в его глаза. — Мы с Глебом просто... общались. Выпили кофе. Ничего больше между нами не было. Не надо никого бить, не надо никого запугивать.

Феликс молчал. Несколько долгих секунд — и только потом, чуть склонив голову, произнёс ровно, без эмоций:

— Иди домой.

В его голосе не было ни злости, ни тепла — только усталость и что-то ледяное, что отозвалось болью где-то под рёбрами. Я сжала пальцы в кулаки, обошла их, чувствуя на себе десятки взглядов из-за угла — любопытных, шепчущихся, осуждающих. И, стараясь не расплакаться снова, пошла прочь, шаг за шагом, будто пробираясь сквозь вязкий воздух.

Глава 25

Я медленно развернулась, чувствуя, как шаги отдаются в висках гулом. Воздух казался вязким, тяжёлым, будто сама атмосфера вокруг пропиталась напряжением.

У края оцепления стояли Алекс и Ратмир. Первый — каменное лицо, хищно прищуренные глаза, в которых отражалось холодное безразличие. Второй — с ленивой усмешкой, руки в карманах, словно это был не финал разборок, а просто зрелище, за которым приятно наблюдать.

— Ну что, ягодка, — протянул Ратмир, приподняв бровь, — Глеб ещё живой или уже по стенке размазан?

Я устало выдохнула, не находя в себе сил даже для сарказма:

— Они разговаривают.

— Разговаривают, — повторил он с усмешкой. — Это так теперь называется?

Я ничего не ответила. Просто прошла мимо. Толпа студентов расступалась, открывая мне узкий коридор. На меня смотрели как на нечто странное, будто я — не человек, а причина всех бед. В спину летели шёпоты, еле сдержанные смешки, кто-то шипел:

— Из-за неё всё началось…

— Ещё и делает вид, будто ни при чём…

— Бойкотом ей не отделаться…

Каждое слово било точно в цель, но я не оглядывалась. Просто шла, стараясь не показывать, как дрожат руки.

Дойдя до основного корпуса, остановилась у входа. Несколько секунд стояла, глядя на стеклянные двери, за которыми сновали люди, и вдруг поняла — если сейчас не решусь, потом уже не смогу.

Собравшись, я вошла и направилась в деканат. В коридоре пахло бумагой и кофе. За дверью, как обычно, тихо гудел кондиционер. Когда я вошла, ректор — высокий мужчина с проседью на висках и усталым лицом — поднял глаза от бумаг.

— Опять по поводу перевода? — спросил он, едва заметно вздыхая.

— Не совсем, — ответила я, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Он отложил ручку, откинулся на спинку кресла. Несколько секунд просто смотрел, изучающе, будто пытался прочитать по моему лицу то, что я не могла сказать словами. В его взгляде мелькнула жалость — тихая, человеческая, почти отцовская.

И от этого стало ещё больнее.

— Я хотела бы подать заявление на перевод на дистанционное обучение, — сказала я, опуская взгляд на край стола. Голос звучал тише, чем я ожидала, и дрожал — не от страха, а от усталости. — В универ ходить стало… морально тяжело. Думаю, вы в курсе моей ситуации.

Декан не сразу ответил. Он смотрел на меня поверх очков, пальцы неторопливо постукивали по столешнице. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только слабым гулом вентиляции.

— Да, я в курсе, — наконец произнёс он, с какой-то печальной осторожностью. — Вы много пережили за последнее время.

Он открыл ящик стола, достал тонкую папку и, немного подумав, положил передо мной лист заявления.

— Заполните здесь, — сказал тихо. — Я подпишу и передам на утверждение. Проблем с переводом не будет. Учитесь спокойно.

Я кивнула, выдавила:

— Спасибо.

Через пару минут, держа в руках копию с подписью, я вышла в коридор. Всё будто потеряло краски. Даже лампы под потолком светили каким-то мертвенным, серым светом.

Я дошла до общежития, не помня дороги. Сняла куртку, бросила сумку на пол и просто рухнула на кровать, глядя в потолок. Белая штукатурка казалась бесконечной. Мысли текли вразнобой, как мутная вода после дождя. Я чувствовала себя униженной — до самой глубины. Не просто оскорблённой, не обиженной — именно растоптанной.

И вдруг в голову закралась мысль: а чувствовала ли мама то же самое, когда впервые позволила Ивану остаться? Когда он стал для неё всем, а для меня — тенью над жизнью? Или она не понимала, что в тот момент ломалась? Что теряла себя? Меня передёрнуло. Я почти физически ощущала эту липкую слабость, будто с каждой попыткой вдоха теряла силы.

И вдруг — стук. Резкий, уверенный. Я сразу поняла, кто это. Волков всегда стучал именно так: будто не спрашивал разрешения, а лишь предупреждал о своём прибытии. Я несколько секунд не двигалась. Потом, с каким-то странным равнодушием, поднялась на ноги, подошла к двери и повернула замок.

Феликс вошёл, как к себе домой — спокойно, без колебаний. В его взгляде было что-то сосредоточенное, тревожно-знакомое. А я просто стояла и смотрела на него. Без злости, без страха — просто опустошённая. Всё самое худшее уже случилось. Разве может быть хуже?

Волков прошёл в комнату, осмотрелся и, не говоря ни слова, опустился в кресло у окна — так, словно это место изначально принадлежало ему. Его движения были ленивыми, уверенными, опасно спокойными. Он сцепил пальцы на колене, потом, не меняя выражения лица, медленно поднял руку и, согнув два пальца, поманил меня к себе.