Виктория Рогозина – Волчья ягодка (страница 22)

Я почти влетела в здание, едва не поскользнувшись на плитке у входа. Сердце колотилось, дыхание рвалось наружу, в груди всё дрожало от нетерпения. Подбежав к стойке, я, хрипя, выдавила:

— Один билет на «Эскапизм», пожалуйста.

Немолодая кассирша подняла на меня глаза поверх очков — спокойные, уставшие, чужие. Несколько секунд постучала по клавиатуре, всмотрелась в экран, потом покачала головой.

— Девушка, всё. Раскупили. Никаких мест нет. Ни дорогих, ни дешёвых.

Слова прозвучали тихо, но будто обрушили ледяное ведро на голову.

— Как… как нет?.. — прошептала я, чувствуя, как с каждой секундой уходит дыхание, а вместе с ним и то маленькое ликование, что гнало меня сквозь вечерний холод.

Кассирша пожала плечами, возвращаясь к экрану, как будто ничего особенного не произошло. А я стояла, глядя в никуда, с пересохшим ртом и стучащим в висках сердцем. «Эскапизм… Морок… ждите меня?» — эхом отозвалось в голове. Похоже, не в этот раз. Может стоило попытать удачу и найти перекупщиков, но боюсь представить наценку.

Я не пошла в общежитие сразу. Не хотелось — там всё казалось каким-то чужим, душным, пропитанным усталостью и взглядами, от которых хотелось закрыться. Поэтому, когда троллейбус на повороте показал огни, я свернула в противоположную сторону — к набережной. Холодный воздух пах рекой и осенью, чуть влажный, терпкий, он будто промывал мысли. Фонари отражались в воде дрожащими золотыми дорожками, а город вокруг будто замедлил шаг. Я вставила наушники, и в уши сразу ворвался голос — её голос. Морок.

Голос хрипловатый, немного дикий, с той особой нотой силы, которая звучала даже в тихих строках. «Не прячь глаза, не бойся быть, ведь мир не прощает слабых…» — пела она, и мне показалось, что эти слова адресованы именно мне.

Интересный псевдоним — Морок. На самом деле её зовут Ария Кинзбургская. Двадцать восемь лет. Яркая, неординарная, красивая и дерзкая. Её знали не только как певицу, но и как ту, кто разоблачала мошенников в шоу-бизнесе, кто не боялся говорить правду. И при этом — с репутацией почти безупречной, разве что дымила как паровоз и порой ругалась в интервью, что конечно осуждала, ведь это плохо, вредит здоровью и физическому, и ментальному. Но мне это в ней и нравилось — она была настоящей. Без глянца, без лжи, без позолоты. Она признавала свои проблемы, свои слабые стороны и старалась, работала над ними, исправляла.

Её проект «Морок» был легендарным — честным, болезненным, живым. Но потом — удар. Её парень, гитарист группы, отобрал права на песни, словно вырвал кусок души. Казалось бы, всё кончено. Но она не сломалась. Поклонники поддержали её, помогли подняться, и она вернулась — уже в составе «Эскапизма». Вернулась громко, мощно, словно из пепла восставшая птица. Их первый же альбом прогремел на весь мир.

Я шла по набережной и ловила себя на том, что улыбаюсь, несмотря на усталость. Она всегда поражала меня своим упорством — как умела идти вперёд, даже когда рушилось всё. Как будто ей всё равно, сколько боли — важно, чтобы звучала музыка.

Морок была для меня больше, чем кумир. Она была доказательством, что можно выжить. Что можно не дать миру сломать себя. И, наверное, где-то глубоко внутри я мечтала — когда-нибудь стать такой же. Сильной. Смелой. И свободной.

Через некоторое время я наконец дошла до общежития. На ходу выдернула наушники — голос Морока оборвался на полуслове, оставив после себя странное эхо, будто пустоту, которую заполнила усталость.

У подъезда стоял курьер, переминаясь с ноги на ногу и укутанный в капюшон от холодного ветра. Я торопливо подошла, извиняясь:

— Простите, я немного задержалась, — проговорила тихо, чувствуя, как щеки покраснели от неловкости.

Парень лишь махнул рукой, мол, ничего страшного, протянул пакет и исчез в темноте. Я поднялась по лестнице, с трудом вытащила ключи — пальцы мерзли и не слушались, — и вошла в комнату.

С порога меня встретила тишина и… странное ощущение, будто что-то не так. Я нахмурилась, присмотрелась — и только потом заметила. Кресло. Мое старое, обитое тканью с выцветшими ромбиками, — исчезло. На его месте стояло другое: новое, современное, широкое, с мягкими подлокотниками и темной кожаной обивкой, на которой поблескивал свет лампы. Оно выглядело… чересчур дорогим для комнаты в общаге.

Я медленно подошла, провела ладонью по спинке. Материал был гладким, прохладным — новый, не дешевый заменитель. Сердце неприятно кольнуло. Очередной «подарок»? От кого — догадаться было нетрудно.

На столе всё было аккуратно, даже слишком: книги разложены, конспекты стопочкой, ручка лежала ровно по центру тетради, как будто кто-то специально старался. Меня передёрнуло.

Я сняла куртку, не включая свет — и тут же почувствовала, как наваливается усталость. Есть расхотелось. Внутри все будто опустело. Я рухнула на кровать прямо в одежде, лицом в подушку, и только успела подумать, что запах в комнате изменился — лёгкий, еле уловимый аромат чего-то свежего, пряного. Наверное, от кресла. Или от чьих-то рук.

Мысли расползлись, глаза закрылись сами собой. Мир исчез почти мгновенно, будто кто-то выключил звук и свет. Я уснула тяжело, без сновидений, проваливаясь в густую, вязкую тьму, где не было ни Феликса, ни страха, ни тревоги.

Только долгожданная пустота.

Глава 24

Я сидела на очередной лекции, глядя в одну точку и машинально делая пометки в тетради. Чернила расплывались — руки дрожали. Учиться становилось невыносимо. С каждым днем всё тяжелее было заходить в аудиторию, смотреть на чужие лица, делать вид, будто ничего не происходит.

В коридорах передо мной теперь расступались, будто я несла заразу. На меня смотрели с презрением, сдержанным интересом, кто-то даже с насмешкой. И при этом — полная тишина. Никто не говорил прямо, не бросал оскорблений. Просто... игнор. Холодный, колючий, от которого хотелось закрыться, сжаться, исчезнуть.

Одногруппники перестали здороваться. На семинарах садились дальше, даже если рядом оставалось свободное место. Порой мне казалось, что я слышу, как в тишине аудитории звенит напряжение — тонкая струна, готовая лопнуть от одного взгляда.

Морально было тяжело. С каждым днем — все тяжелее. Лектор что-то говорил, мел стучал по доске, но слова проходили мимо, не оставляя следа. Я не понимала, что записываю, просто заполняла строчки, чтобы не думать.

На перемене я уже собиралась выйти — хотелось хоть на пару минут спрятаться в туалете и просто выдохнуть, — когда ко мне подошла Ира.

Она выглядела непривычно бледной, растерянной. Губы подрагивали, пальцы теребили край рукава.

— Слушай... — начала она и откашлялась, будто собираясь с духом. — Ты знаешь, что за восьмым корпусом третьекурсники забились на стрелку?

Я подняла на нее взгляд.

— Нет, — ответила тихо, — не знаю. А зачем ты мне это говоришь?

Ира нервно огляделась — аудитория почти опустела, в коридоре шумели студенты, но она все равно понизила голос до шепота.

— Глеб... — она сглотнула. — Глеб забил стрелку Феликсу.

В груди будто что-то провалилось. Я моргнула, пытаясь осознать смысл сказанного.

— Что? — выдохнула едва слышно.

— Весь универ знает, — поспешно добавила Ира. — Говорят, что из-за тебя.

Воздух вышел из легких рывком. Я уставилась на нее, не веря. Из-за меня.

— Когда? — хрипло спросила я, чувствуя, как голос предательски срывается.

— После пятой пары, — едва слышно произнесла Ира и, еще раз бросив тревожный взгляд через плечо, почти бегом выскользнула в коридор.

Я осталась сидеть за партой, глядя в пустоту. Голоса вокруг стали гулкими, будто я слушала их из-под воды. Глеб. Феликс. Стрелка. Из-за меня. В животе неприятно сжалось, а сердце забилось чаще, болезненно. Что бы ни произошло — ничего хорошего из этого не выйдет.

Пара тянулась бесконечно. Каждая минута превращалась в пытку — я сидела на стуле, будто на иголках, не в силах сосредоточиться ни на словах преподавателя, ни на записях в тетради. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а мысли метались, как мотыльки в банке: Глеб… Феликс… стрелка… из-за меня…

Я ловила себя на том, что постоянно смотрю на часы, считая минуты до конца пары. Когда наконец прозвенел звонок, я вылетела из аудитории, едва не сбив девушку у двери. Поток студентов гудел, бурлил — все спешили в одном направлении. Любопытство, предвкушение, азарт — это ощущалось в воздухе почти физически.

Я шла вместе с ними, не разбирая лиц, не слыша разговоров. Лишь одно желание било в висках: увидеть, понять, остановить. Но дойти до восьмого корпуса не удалось. Еще на подходе поток людей внезапно застопорился — дальше не пускали. Ребята из секции единоборств стояли плотным кольцом, будто выставив живое оцепление. Они внимательно следили, чтобы никто не вмешивался, и отсеивали толпу, не давая любопытным подойти ближе.

— Назад! Всем назад! — прозвучал чей-то резкий голос. — Не мешайте!

Студенты шептались, кто-то пытался заглянуть между плечами, кто-то снимал на телефон. Я, не замечая ничего вокруг, пыталась протиснуться вперед. В груди стучала паника.

Вдруг в толпе мелькнуло знакомое лицо — Ратмир. Он стоял чуть в стороне, рядом с ним — Алекс, спокойный, как тогда в тату-салоне. Они о чём-то разговаривали, и, что было страннее всего, оба улыбались, словно смотрели не на потенциальную драку, а на зрелище из категории «ну да, бывает». Я подошла ближе. Ратмир заметил меня первым. Его улыбка стала шире, почти лукавой.