Виктория Рогозина – Тамбовский волк (страница 34)

На пороге стоял Денис, бодрый, в куртке и с какой-то хозяйственной сумкой в руках. Он собирался было что-то сказать, но, увидев лицо Полины, посерьёзнел, нахмурился и шагнул ближе.

— Ты выглядишь... мягко говоря, неважно.

— И чувствую себя соответственно, — выдавила Полина с хрипловатой улыбкой. — Как будто меня переехал трамвай, потом сдал назад и повторил манёвр.

Денис усмехнулся, но глаза его были внимательные.

— Давай я тебя на кровать дотащу. А потом сам заварю тебе этот… как его… малиновый яд.

— Уговорил на яд, а до кровати я сама дойду, — прошептала Полина, и в этот момент ей действительно захотелось, чтобы кто-то рядом просто был. Без лишних слов, без усилий — просто был.

Одногруппник ловко разорвал пакетик, высыпал порошок в чашку, залил кипятком и размешал. Аромат сладкой малины с химическим оттенком заполнил комнату. Он осторожно понёс кружку к кровати, стараясь не расплескать — но, подойдя ближе, замер. Полина уже спала. Лежала на боку, укрытая пледом, с чуть приоткрытым ртом и напряжённым лицом, будто даже во сне не могла полностью расслабиться. Щёки у неё пылали, дыхание было частым и неглубоким. Денис нерешительно опустился на край кровати, глядя на неё.

— Ну хоть поспишь, — тихо прошептал он и поставил чашку на тумбочку рядом.

В этот момент в дверь снова постучали. Не громко, но уверенно. Денис подскочил, как ужаленный, метнулся к двери и открыл — и едва не отпрыгнул. На пороге стоял Макар. Серая толстовка, резкий взгляд исподлобья, руки в карманах. Волк, даже простуженный, выглядел внушительно.

— Полина заболела, — тут же пробормотал Денис, чувствуя, как в животе сжалось что-то неприятное. — Только-только уснула. Я ей лекарство приготовил… хотел, чтобы ей было…

Макар кивнул, не перебивая.

— Спасибо, — спокойно сказал он. — Я посижу рядом. Присмотрю за ней.

Денис с готовностью кивнул, как будто только и ждал возможности уйти. Он шагнул в сторону, освобождая проход, и торопливо пробормотал:

— Тогда я… пойду. Там Серёга просил лимон натереть… или что-то такое… В общем, ты тут. Хорошо?

Макар не ответил. Он уже прошёл в комнату, сел на край кровати и посмотрел на Полину. Тихий долгий взгляд. Словно хотел запомнить её в этом состоянии — уязвимую, беззащитную и по-своему бесконечно родную.

А за дверью уже затихали быстрые шаги Дениса. Он уносил с собой тревогу — ту самую, которую Макар теперь взял на себя.

Глава 49

Регина торопливо семенила по дорожке, перескакивая через лужицы, словно девчонка, которой не терпится попасть в сказку. Сердце колотилось где-то под тонкой водолазкой, щеки разгорелись не столько от бега, сколько от предвкушения. Всё внутри пело — от осеннего неба, от лёгкого морозного воздуха, от того, что сегодня он пригласил именно её. Артём. Тот, о ком она мечтала.

Он ждал у входа в Ботанический сад, облокотившись о железную решётку, с привычно равнодушным, почти ленивым выражением лица. Но Регина увидела его и словно засияла изнутри. Улыбнулась ярко, радостно, помахала рукой и прибавила шагу.

— Привет! — выдохнула она, едва приблизившись. — Прости, чуть задержалась, у нас там на кухне опять война за чайник была…

Артём хмыкнул, но не оторвался взглядом от дороги. Регина не обиделась — она привыкла к его сдержанности, считала это частью его шарма. Они пошли по аллее, и Регина щебетала без умолку: рассказывала о соседках, о том, как Череп выпросил у Регины мёд «только потому, что красиво попросил», о том, как смешно храпит их новый охранник… Её голос звучал весело, звонко, как серебряный колокольчик на фоне промозглого осеннего дня.

На улице было холодно — воздух пах мокрыми листьями и приближающимся снегом. Время от времени с неба срывались одинокие снежинки, которые тут же таяли на ресницах. Регина зябко передёргивала плечами, но упорно не признавалась, что замёрзла. Потому что ей было хорошо. Потому что рядом был он.

Артём всё чаще молчал, всё реже кивал в ответ. И вдруг, будто вспомнив о чём-то важном, спросил:

— А почему Полина не отвечает со вчерашнего вечера?

Регина заморгала, запнулась, удивлённо приподняла брови.

— Полина? Ну, она вчера в аптеку моталась, почти весь вечер. А сегодня… выглядела неважно, похоже, тоже свалилась. Лицо бледное, голос сиплый, да и в комнате жарко — наверняка температура.

Артём хмыкнул, опустил взгляд на дорожку под ногами.

— Надо бы навестить… лекарство отнести.

Регина скосила глаза, потом легонько отмахнулась:

— Да ладно тебе. У неё теперь свой рыцарь есть — Макар. Заботится, как о фарфоровой статуэтке. Ты бы видел, как он на неё смотрит... Ну и «кнопка» — звучит, кстати, мило. Такой необычный, трогательный прозвище. Прямо как из книжки.

Она прыснула со смеху, но Артём на это не отреагировал. Он смотрел вдаль, поверх голов прохожих, поверх деревьев, словно его здесь не было вовсе.

Регина замолчала. Шли ещё немного, и с каждой секундой её радость остывала, как чай, забытый на подоконнике. В груди зарождалась тяжесть. Сомнение. Что-то ускользающее.

Она остановилась. Медленно, почти робко.

— Артём… — её голос прозвучал тише, чем обычно. — Скажи… а зачем ты меня сегодня позвал?

Он повернулся к ней. Мгновение просто смотрел, изучая её лицо, как будто решал — говорить или отступить. И вдруг мягко улыбнулся, той самой улыбкой, которая раньше сводила её с ума, обволакивала, как плед.

— Разве это не очевидно? — сказал он и шагнул ближе. — Я влюблён. Ты — особенная. Единственная. Ты — не такая, как все. Невероятная…

Он произносил это медленно, с расстановкой, глядя ей прямо в глаза. Его голос звучал почти ласково, и каждое слово падало на сердце Регины, как капля меда — сладко, обволакивающе, убаюкивающе.

Она замерла. Казалось, даже ветер стих, листья перестали шелестеть. Всё вокруг затаилось, чтобы не нарушить этот момент. Глаза Регины наполнились счастьем, губы дрожали от сдерживаемой улыбки. Она не могла поверить — он, Артём, говорит это ей. Говорит то, что она ждала. То, что представляла в сотнях воображаемых сцен.

Но в этой паузе, длинной и звенящей, где-то глубоко под ребрами шевельнулся страх. Что если это — игра? Что если снова — слова, за которыми пустота?

Но Артём всё ещё смотрел на неё. И в этот миг она отогнала все сомнения. Потому что сердце хотело верить.

Регина чувствовала, как в груди распускается что-то оглушительно яркое и ликующее. Слова Артёма эхом отдавались в ушах — «особенная», «невероятная», «единственная». Она хотела схватить этот момент и никогда не отпускать. Хотела запомнить каждый изгиб его улыбки, каждый оттенок голоса, как он смотрел на неё. Мир казался раскрашенным акварелью — мягким, светлым, обнадёживающим.

Но Артём вдруг рассмеялся.

Не искренне — нет. Этот смех был сухим, звенящим, хрустящим, как шаг по тонкому льду. Он смотрел на неё с каким-то ленивым любопытством, словно наблюдал за её реакцией не из сочувствия, а из интереса. Как смотрят на муху, запутавшуюся в паутине.

— Неужели ты правда думала, что я скажу это всерьёз? — Он качнул головой, насмешливо прищурившись. — Какая же ты наивная, Регина.

И всё рухнуло.

Цветной, яркий, надутый надеждой мир вокруг неё треснул с глухим внутренним грохотом. Как мыльный пузырь, лопнувший на солнце. Как витраж, разбитый в церкви. Всё — в одно мгновение. Её лицо застыло, словно маска. Грудь сжалась так сильно, что стало трудно дышать. Она не знала, может ли человек умереть от слов, но теперь поняла — да, может. Если слова как нож. Если они безжалостны, как этот смех.

Артём шагнул в сторону, скинул с себя невидимый груз и добавил, почти весело:

— Мне вообще другой типаж нравится. Ты… слишком грузная. Не в моём вкусе. Прости уж.

На его лице была всё та же улыбка — почти беззаботная. Как будто он не замечал, как убивает.

Улыбка исчезла с губ Регины. Глаза её стекленели. Всё, что раньше было внутри — свет, мечты, музыка надежды — исчезло. Осталась пустота. Звенящая, глухая пустота, в которой слышно было только, как скрипит об асфальт её шаг.

Она не сказала ни слова. Просто развернулась медленно, механически, будто марионетка, у которой кто-то перерезал все нити. Пошла прочь. Мимо лавочек, мимо качающихся веток, мимо пары студентов, смеющихся над чем-то своим.

И не знала, куда деться. Куда спрятать эту боль, такую необъятную, сырую, жгучую. Она чувствовала, как дрожат руки. Как проваливается под ногами земля. Как глаза наполняются предательскими слезами, и уже не удержать, не спрятать. Её не предали — её растоптали. И она шла, пока не закончился парк. Пока её отражение в витрине не напомнило: ты ещё здесь, и ты не должна упасть. Не здесь.

Но сердце — оно уже лежало где-то там, у его ног. Расколотое на мелкие осколки.

Глава 50

Полина с трудом открыла глаза. Мир вокруг плыл, расплываясь в тусклом ореоле света от настольной лампы. В горле стоял сухой, рвущий кашель, словно кто-то провёл наждачной бумагой по слизистой, оставляя болезненные борозды. Она закашлялась, прикрывая рот рукой, и слабо села на кровати, чувствуя, как тело не слушается, а голова отзывается тупой, пульсирующей болью.

Большая, тёплая ладонь коснулась её лба — на секунду задержалась, будто проверяя жар, и скользнула ниже, поправляя шарф, сбившийся в сторону. Движение было нежным, бережным, как прикосновение к фарфору. Полина подняла затуманенный взгляд и увидела Макара. Он сидел на корточках у самой кровати, его лицо было сосредоточенным, внимательным. Он не выглядел встревоженным, но в его глазах читалась настойчивая забота.