Виктория Рогозина – Тамбовский волк (страница 33)

— Оно горячее, — буркнул он, глядя исподлобья.

— Тёплое, — поправила она. — Я проверяла. Только тёплое.

— Оно горькое.

— Со вкусом малины. Даже слишком сладкое, на мой вкус.

Макар закатил глаза и уже собирался придумать новый аргумент, но Полина перебила, глядя на него пристально:

— Если ты сейчас не выпьешь, я тебя утоплю. В этой кружке. Лично. Медленно.

Из угла комнаты хрипло рассмеялся Череп, головой чуть высовываясь с верхнего яруса. Голос у него был сиплый, но настроение бодрое:

— Развлекайтесь, голубки, а я пойду свою принцессу проведаю.

Он ловко спрыгнул, одёрнул толстовку и, прихватив бутылку воды, с лёгкой улыбкой вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Полина проводила его взглядом, потом снова повернулась к Макару и, немного потянувшись, нежно провела ладонью по его лицу — по лбу, щеке, скуле. Он вздрогнул, но не отодвинулся, а только чуть прикрыл глаза, словно впитывал прикосновение.

— Не вредничай, — мягко попросила она. — Пожалуйста.

Макар сдался. Вздохнул тяжело, по-мужски, как будто решался на великий подвиг, и быстро выпил всё до дна. Поморщился, словно съел лимон с солью.

— Фу. Гадость.

— Ага, — улыбнулась Полина. — Но полезная.

Она взяла кружку и отнесла её на подоконник. Вернувшись, села на краешек кровати, обхватила себя руками, чуть покачиваясь.

— Хочешь чего-нибудь? — спросила она, взглянув на него с лёгкой тенью усталости в глазах.

Макар покачал головой, и на мгновение в его лице проступила мягкость, нечастая — почти уязвимая.

— А ты как? Как себя чувствуешь?

Полина коснулась пальцами своих щёк — они горели от перепадов температуры, усталости, холода и тепла.

— Немного устала, — призналась она тихо. — Но... держусь. Пока держусь.

Макар чуть приподнялся, на секунду — совсем короткую — потянулся вперёд и ткнулся лбом в её плечо, словно извиняясь и благодарно молча обнимая.

— Полин, а давай ты теперь температуру померяешь? — глухо пробормотал Макар, не отрывая головы от её плеча.

— Не-а, — улыбнулась она, глядя в пол. — Я не заболела. Просто немного устала... и замёрзла, вот и знобит. Это не температура.

Он открыл один глаз, прищурился, внимательно посмотрел на неё. Было видно — не верит. В его лице промелькнула какая-то решимость, и в следующее мгновение он чуть сдвинулся в сторону, освобождая место рядом. Полина даже не успела удивиться, как его рука, неуверенная и тёплая, легко потянула её ближе. Не грубо — скорее мягко, как приглашают кого-то сесть рядом у костра в холодном лесу.

— Ложись. Укрою, — пробормотал он, уже поправляя одеяло.

— Ма-ка-ар... — слабо запротестовала она, но тут же затихла. Ей и правда было зябко. И плечи немного дрожали, и ноги устали от беготни. Слишком много дел, слишком мало тепла — вот и всё.

Они легли бок о бок, в одежде, под одним одеялом. Он её обнял не так, как обнимают в кино — без желания и подтекста, просто положил руку вдоль спины, как бы говоря: я здесь, ты не одна. Она устроилась лицом к нему, глаза закрылись почти сразу. Тишина в комнате была густой, почти вязкой. Где-то далеко кто-то кашлял, кто-то хлопал дверью, но здесь, под этим простым студенческим одеялом, было тихо, словно мир на минуту выдохнул.

Полина лежала тихо, размеренно дыша, пока её щека не уткнулась в его грудь. Макар тоже не двигался, только иногда откашливался сдержанно, стараясь не разбудить. Он чувствовал, как её тело рядом согревается, как напряжение потихоньку уходит. Не было слов. Не было нужды.

Так и заснули. Без обещаний, без притворства — просто в хрупком, хрустальном равновесии, как будто мир на один вечер вдруг стал немного добрее.

Дверь в комнату со скрипом приоткрылась — Череп вернулся. На носках, с рюкзаком на одном плече и в мятых спортивках, он шагнул внутрь и замер, едва переступив порог. Полутемная комната была окутана тишиной, нарушаемой лишь размеренным дыханием. На нижней койке, под одеялом, лежали двое.

Макара он узнал сразу — растрёпанные волосы, чуть вытянутая в сне рука. А вот Полина, уютно устроившаяся рядом, прижатая к его груди, стала неожиданностью. Но приятной.

— Ну хоть у кого-то отношения сложились, — тихо, почти беззвучно шепнул Череп и, стараясь не зашуршать, начал карабкаться на свой второй ярус.

Он улёгся на спину, уставился в потолок, и мысли, как водится в такие ночи, поползли цепочкой — цепкой и цепляющей за живое.

Регина. Опять и снова — Регина. Он пытался отогнать образ, но в голове всё равно возникали её глаза, капризный вздох, та самая челка, которую она поправляла, когда нервничала. Она не замечала его. Или делала вид? Нет, всё честно. Просто — не видела, не чувствовала. Она вся была в ком-то другом. И он знал, в ком.

«Артём.»

Череп сжал кулак. Почему Артём так поступал? Регина любила его без остатка, открыто, искренне, как умеют любить только очень наивные или очень сильные. А он... он играл. Словами, вниманием, паузами, обрывками надежд. То давал, то отбирал. И всё — будто из мести. Будто чем хуже становилось Регине, тем лучше становилось ему. Как будто боль — была его ответом на отказ. Не Регины. Полины.

«Вот блин, Артём. Ты ведь влюблён в Полину. А мучаешь Регину. Зачем?»

Череп закрыл глаза, прикусил щеку. Он не был геройским типом, не лез в конфликты ради баловства. Но сейчас, лёжа в темноте, слушая, как мир дышит рядом, он твёрдо знал одно: как только встанет на ноги — займётся этим делом. Артём должен был понять, что чувства — это не оружие, и не игрушка.

А пока... пусть спят. Пусть Полина греет Макара, пусть у кого-то будет покой. Потому что утро снова будет пахнуть кашлем, лекарствами и горечью.

И только внутри, где-то между сердцем и лёгкими, зреет глухое, сдержанное обещание: «Если ты не способен беречь — я научу тебя потерям.»

Глава 48

Полина проснулась ближе к обеду, медленно открывая глаза и пытаясь понять, что именно мешает ей двигаться — ломота в теле или скопившаяся усталость. Все болело. Казалось, что даже ресницы. В голове стучало глухо и обиженно, а в горле стояло колкое першение, будто она надышалась сухого пепла.

Она чуть повернула голову — рядом, всё так же поджав руки, спал Макар. Дышал ровно, лоб был холодный. Слава богу, ему лучше, — подумала она с облегчением.

Полина осторожно высвободилась из-под одеяла, села на край кровати, провела ладонью по лицу — будто проверяя, не сон ли это всё — и встала. Колени были ватными. Она тихо выбралась из комнаты, прикрывая за собой дверь, и поплелась в соседний блок.

Комната встретила её ярким пятном — Регина, стоя у зеркала, примеряла водолазку за водолазкой, разбрасывая их по кровати и прищурившись оглядела себя, оценивая отражение.

— Куда это ты… — прохрипела Полина, остановившись в дверях, держась за косяк.

Регина обернулась и вспыхнула легкой, довольной улыбкой. В её глазах сияло что-то беспечное, весеннее.

— Артём позвал на прогулку. Сказал, хочет развеяться… и со мной пообщаться, — почти пропела она и повернулась в новой водолазке цвета мокрого асфальта. — Как думаешь, идёт мне?

Полина оперлась на стену, прислушиваясь к нарастающему ознобу внутри, и с трудом нашла голос:

— Регина… ты же вчера с температурой лежала. Может, ну его, этого Артёма? Отлежись, полечись как следует…

— Я не могу, — мягко, но твёрдо сказала Регина, поправляя волосы. — Я ждала, что он позовёт. Долго ждала. Он сам предложил. Потерплю немного. Я не могу упускать такой шанс.

Полина вздохнула. Слова стояли в горле комом, обросшим колючками. Она могла бы сказать: он просто мстит Полине, он не любит тебя, он пользуется твоей влюблённостью. Но взгляд Регины был слишком ясным, слишком полным надежды. Разбить его сейчас — значило стать врагом. Или ещё хуже — стать той, кто ломает чужие иллюзии, не предлагая ничего взамен.

Соболева лишь прошептала:

— Ладно… только тепло оденься.

И, шатаясь, пошла к своей кровати, надеясь, что во сне не придётся видеть, как разбиваются чужие мечты.

— Ты всё-таки заболела? — вдруг остановилась Регина у зеркала и обернулась к подруге, внимательно глядя на неё.

Полина кивнула, слегка смутившись от своего отражения — бледное лицо, блёклые глаза, спутанные волосы.

— Видимо, да, — хрипло ответила она, кутаясь в плед.

— Тебе что-нибудь принести? Лекарство? Воды?

Полина попыталась улыбнуться, но получилось не слишком убедительно.

— Спасибо, не надо. Посплю немного — и всё пройдёт.

Регина кивнула, но в её взгляде скользнуло что-то тревожное. Всё же она быстро натянула пальто, сунула в сумку перчатки и вышла, оставляя подругу в полумраке комнаты и тишине, наполненной звуками дыхания и кашля из соседних комнат.

Полина закрыла глаза. Но сон не приходил. Было то жарко, то холодно. Плед казался слишком тяжёлым, потом — слишком тонким. На лбу выступил пот, но ладони оставались ледяными. Она чувствовала, как ломит всё тело, как с каждым вдохом першит горло, будто мелкой наждачкой водят внутри.

Надо встать. Надо заварить себе что-нибудь. Хоть чай. Хоть этот ужасный порошок с малиной. Девушка открыла глаза и медленно приподнялась. Но как только опустила ноги на пол, ощутила, как по спине прошёлся слабый озноб. Сил не было совсем. И она снова легла, бессильно, с тихим стоном, даже не раздумывая.

Вдруг в дверь постучали — аккуратно, почти вежливо. Полина застонала тише прежнего, всем телом протестуя против необходимости вставать. Но стук повторился. И, с трудом поднявшись с кровати, она, пошатываясь, дошла до двери и повернула ручку.