Виктория Рогозина – Сегодня ты моя (страница 34)

— Я потеряла мать, когда мне было семь. Осталась с отцом. Он говорил, что любит меня, что я — его смысл, его всё… — голос дрогнул, но она не остановилась. — А потом через полгода ушёл. В другую семью. К женщине с ребёнком. И этого мальчишку он называл сыном, а меня… сбагрил. Сказал, что так будет лучше. Приемная семья. Они тоже говорили, что любят, что я теперь — часть их жизни. А потом оказалось, что им просто нужна девочка для галочки, для отчётов. Им было всё равно, где я, что я, жива ли вообще.

Она усмехнулась, но в этом звуке не было ничего весёлого.

— А потом, когда я решила, что всё же попробую, что вытащу себя из этого дерьма, что стану певицей… — её плечи дрогнули. — Он снова появился. На конкурсе. В жюри. Мой отец. Родной. Сказал, что гордится мной, а потом засудил. Разослал письма по агентствам, продюсерам, чтобы меня никуда не брали.

Ольга подняла глаза на Тимура. Они горели.

— Вот так, — горько выдохнула она. — Вот что значит «люблю».

Ольга шумно выдохнула, будто выплеснула из себя остатки воздуха вместе с тем, что держала годами.

— А потом, — почти зло произнесла она, глядя прямо ему в глаза, — такие, как ты, приходят со своим «люблю». Думают, что могут залезть в душу, вытащить всё наружу, спасти. А потом уходят. А мне потом себя по кускам собирать, понимаешь? — Голос дрожал, но уже не от слабости — от ярости, боли и какого-то упрямого отчаяния.

Она шагнула к нему, толкнула в грудь ладонями.

— Я не игрушка, Тимур! Не та, кого можно чинить по настроению! Я вытерплю твои манипуляции, выживу, соберу себя заново, как всегда! Я справлюсь и…

Договорить она не успела. Тимур перехватил её запястья, резко притянул к себе, властно, без колебаний. Его ладонь легла ей на подбородок, заставив поднять взгляд. В следующее мгновение он поцеловал её — жестко, требовательно, так, будто хотел вырвать из неё всю боль, злость, обиду, превратить всё это в дыхание, в жар.

Ольга попыталась оттолкнуть его — на мгновение, из остатка сопротивления. Но внутри всё оборвалось. Сопротивление таяло, плавилось, исчезало, уступая чему-то, что давно копилось, не находя выхода. И вдруг она подчинилась — не потому что хотела, а потому что больше не могла держать стену.

Глава 39

Её ярость была почти осязаемой — оглушающей, как удар грома в замкнутом пространстве. Она кипела, металась, бросала слова, словно ножи, — и всё же Тимур не мог не признать: даже в этой разрушительной вспышке Ольга оставалась до боли красивой. Красивой именно этой внутренней силой, отчаянной, необузданной, почти дикарской. В ней было нечто опасное, живое — то, что тянуло и не отпускало.

Когда она выплеснула всё — о своём отце, о предательстве, о той боли, что гноилась годами, — Тимур почувствовал, как внутри поднимается жгучая ненависть. К тем, кто сделал это с ней. К миру, который выжег из неё веру. К людям, которым она доверяла, а они бросили.

Она не заслужила этого. Ни одной из своих ран.

Он уловил момент — мгновение, когда её голос дрогнул, когда огонь в глазах чуть стих, уступая место усталости. И тогда он шагнул вперёд и поцеловал её.

Ольга сопротивлялась — сначала. Толчок, резкое движение, выдох против губ. Но с каждой секундой сопротивление таяло, будто смывалось волной. Тимур чувствовал, как её эмоции захлёстывают его, ломают, стирают границы. Разум плыл, а сердце гулко билось где-то в горле.

Она прижалась сильнее, её пальцы сжали его плечи — не от страсти, а от того, что в этом прикосновении было всё: боль, отчаяние, усталость, жизнь.

Тимур подхватил её, поднял, и Ольга инстинктивно обвила его ногами за талию, будто боялась снова отпустить этот момент, снова рухнуть в бездну.

Он на секунду разорвал поцелуй, глядя снизу вверх — в её янтарные глаза, где бушевала целая буря: злость, страх, притяжение… и попытка вернуть себе контроль.

Тимур усмехнулся, почти шепотом сказал, но с тем спокойствием, за которым всегда скрывалась сила:

— Знал бы я, что ты такая тигрица — нашёл бы тебя гораздо раньше.

Ольга тяжело дышала, будто выдыхая вместе с воздухом остатки сил, злости, горечи. В ней чувствовалась глубокая, почти физическая усталость — не только от произошедшего, но от всего, что накопилось внутри. Тимур, продолжая крепко удерживать её, поднялся и направился в сторону каюты. Он не сказал ни слова — просто шёл, ощущая, как она расслабленно прижимается к нему, без сопротивления. Он понимал: ей сейчас нужно хоть немного тепла, простого человеческого покоя.

Как он и ожидал, в каюте уже был накрыт стол — кто-то позаботился заранее. Тепло, свет, запах еды — всё казалось неожиданно мирным после того, что случилось. Ольга выпрямила ноги, полагая, что он поставит её на пол, но Тимур опустился на диван, не выпуская её из рук, усадил к себе на колени.

Она попыталась отстраниться, чуть повернувшись — привычно, автоматически, будто по инерции, — но он не позволил. Его руки крепко удерживали её, не давая снова спрятаться за холодной маской, не давая уйти в привычную отстранённость.

Ольга устало вздохнула, опустила голову ему на плечо, и через несколько секунд послышался тихий, сдержанный всхлип. Не буря — просто слабое, едва слышное признание в том, что ей тяжело. Тимур не сказал ни слова, просто гладил её по спине, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается.

— Спасибо, — вдруг произнесла она тихо, почти шёпотом, не поднимая головы. — За то, что спас.

Тимур тяжело выдохнул, уткнувшись подбородком в её макушку.

— Я был зол, — признался он. — Потому что испугался. Потому что... не могу тебя потерять.

Она чуть улыбнулась уголком губ, грустно, почти обречённо.

— Всё равно уйду, когда вернёмся в порт, — сказала она спокойно.

Он кивнул, не пытаясь спорить.

— Знаю, — просто ответил он.

Некоторое время они сидели молча — лишь мерное дыхание и гул океана за иллюминатором. Тишина не давила, она просто была. Тимур понимал — пусть сейчас она рядом, но в её душе по-прежнему буря, которую нельзя заглушить словами.

Он всё ещё сидел, чувствуя её дыхание, — неровное, прерывистое, тёплое. Несколько минут назад она рыдала, теперь просто молчала, будто внутри выгорело всё, что могло гореть. Тимур перевёл взгляд на картину, стоявшую у стены, — мягкий свет торшера скользнул по холсту, зацепился за мазки, за знакомый силуэт, и он вдруг негромко сказал:

— Я куплю её.

Ольга чуть заметно повернула голову, ресницы дрогнули. Сначала не поняла, потом в уголках губ мелькнула усталая тень улыбки.

— Зачем? — спросила тихо. — Я могу просто отдать.

— Нет, — отозвался он спокойно, но в голосе звучала твёрдость. — Я куплю. Не иначе.

Она вздохнула, будто даже это короткое слово выжало из неё остатки сил. Пальцы, тонкие, с чуть обкусанными ногтями, бессмысленно теребили ткань худи.

— У меня нет сил сегодня спорить, — тихо сказала она, устало. — И есть я не хочу.

Он повернул голову, хотел ответить что-то мягкое, но застыл. В янтарных глазах, ещё недавно полных злости и боли, промелькнуло что-то другое — тёплое, живое, опасное. Не голод по пище, а по близости, по простому человеческому теплу, которое может вернуть мир из хаоса.

Он не спешил — просто смотрел. В комнате было тихо, только шум далёкого моря и негромкое дыхание двух людей.

Ольга подняла взгляд, и в её лице, в каждой черточке, в дрожи губ, чувствовалась усталость до изнеможения. Но в этом взгляде было ещё и признание — не словами, а чем-то, что сильнее любого признания.

Тимур медленно подался ближе. Она не отстранилась, не отвела глаз — наоборот, будто сама шагнула навстречу. Его ладонь нашла её пальцы, холодные, как после дождя, и сжала. Этот жест был прост, но в нём было больше, чем в десятках фраз.

И тогда он поцеловал её. Не властно, не стремительно — а осторожно, сдерживая собственное волнение, будто боялся спугнуть. В этом поцелуе не было игры — только тихая боль, которую делили на двоих. Ольга вздрогнула, будто не веря, что может позволить себе слабость, и всё же не отстранилась. Её пальцы сжали ткань его рубашки, прижимаясь ближе, как к чему-то живому, надёжному, настоящему.

Глава 40

Утро пришло не сразу — сначала был только теплый полумрак, глухое дыхание корабля и тихое шуршание волн за окном. Тимур проснулся от ощущения тепла — живого, настоящего, такого, что пронизывало кожу, цеплялось за нервы. Ольга лежала рядом, прижимаясь к нему всем телом, будто искала защиты даже во сне. Её дыхание было тихим и ровным, а пальцы, едва касаясь его груди, словно всё ещё проверяли — здесь ли он, не исчез ли.

Он не сразу позволил себе пошевелиться. Хотел просто запомнить — как она выглядит, когда спит. В этом лице не было и следа той холодной отстранённости, к которой он привык. Губы чуть приоткрыты, дыхание лёгкое, почти детское. На подушке — тёмный шелк её волос, переходящий на его плечо.

Первым пришло не ощущение, а его эхо — жгучий, назойливый гул под кожей, будто каждая клетка тела была заряжена невыпущенным электричеством. Неудовлетворенность, тяжелая и сладкая, пылала в нем тлеющим углем.

И тогда, как вспышка, память вернула ему стоны Ольги. Не грубые, не громкие, а сдавленные, украденные у самого «дна» горла, когда уже не хватает сил сдерживаться. Он с закрытыми глазами пропустил сквозь себя кадр за кадром: как его пальцы, терпеливые и упорные, разглаживали каждый напряженный мускул на ее спине; как губы искали трепетную впадину у ключицы; как язык вкушал солоноватую кожу на изгибе шеи. Он позволил ей утонуть, погрузиться в пучину новых ощущений, сам оставаясь на краю, единственным якорем в ее шторме страсти.