Виктория Рогозина – Попробуй сбежать (страница 31)

— Домой.

И в этот момент другого решения просто не существовало.

Глава 45

Фобос бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, проверяя дорогу, и, не повышая голоса, будто докладывал о погоде, сказал:

— Уже выяснили. Облаву организовал Каримов. Деймос этим занимается, копает глубоко.

Давид едва заметно кивнул, не отрывая взгляда от Ванессы. Она сидела у него на коленях — слишком близко, слишком доверчиво, словно так и должно быть. Его рука машинально лежала у неё на спине, удерживая, но не сжимая. Странное ощущение не отпускало: она прижималась к нему во сне так, будто он был для неё чем-то большим, чем просто человек рядом. Чуждым, неуместным, почти болезненным казалось это тихое доверие. Она улыбалась, едва заметно, как дети улыбаются во сне, и от этого внутри у него что-то холодело, а потом сжималось.

Фобос снова заговорил, выдергивая его из мыслей:

— Каин засуетился. Проверки давят, бизнес трещит. Он снова лезет на нелегальный рынок, пытается навести там свои порядки, но… — Фобос усмехнулся краем губ. — Там игроки посерьёзнее. Его сейчас активно ставят на место.

В этот момент Ванесса шевельнулась. Сначала медленно, будто выплывая из глубины, потом резче. Глаза открылись, но взгляд был пустым, расфокусированным. Несколько секунд она просто смотрела перед собой, не понимая, где находится. Потом её плечи напряглись, спина выпрямилась, и осознание накрыло резко.

— Что за… — она вздрогнула, поняв, что сидит у Давида на коленях.

Ванесса резко отстранилась, неловко соскальзывая на соседнее сиденье, морщась от боли в висках.

— Лишь бы облапать, — буркнула она хрипло, потирая лоб.

Фобос отвернулся к окну, но его плечи едва заметно дрогнули — смешок он всё-таки сдержал с трудом.

— Очень смешно, — добавила Ванесса, поморщившись сильнее. Голова гудела, тело ныло, будто её собрали заново и забыли предупредить. Она тяжело выдохнула, устало откинулась на спинку сиденья и посмотрела на Давида снизу вверх — уже без резкости, но с обречённой иронией.

— Что, — спросила она тихо, — мне теперь и машину отрабатывать придётся?

В салоне повисла плотная, натянутая тишина. Давид посмотрел на неё внимательно, слишком внимательно, словно взвешивая не слова — её саму. Машина мягко шла по дороге, за окнами проплывали огни, а внутри было ощущение, будто что-то необратимо сдвинулось, и назад дороги уже не было.

Фобос затормозил у особняка мягко, почти незаметно, и мотор стих, оставив после себя плотную тишину. Давид первым вышел из машины, обошёл её, открыл дверь со стороны пассажира. Ванесса попыталась выбраться сама, но её повело — мир качнулся, словно пол под ногами стал жидким. Она зло выдохнула, упрямо выпрямилась, делая вид, что всё в порядке, и тут же поморщилась от резкой боли в висках.

— Я сама, — пробормотала она, отстраняясь.

Давид не стал спорить. Просто прижал её к себе, а потом поднял на руки. Ванесса на секунду напряглась, потом сдалась, позволяя нести себя. От него пахло кожей салона, холодным воздухом ночи и чем-то ещё — спокойной, опасной уверенностью.

В доме было тепло и светло. Он прошёл через гостиную, аккуратно опустил её на диван. Подушки мягко приняли её спину. Ванесса запрокинула голову, уставившись в потолок, где свет дробился на ровные линии, и тихо, почти беззлобно спросила сама у себя:

— Что ж так не везёт, а?..

Давид уже исчез на кухне и вернулся через минуту с чашкой чая. Поставил её на стол перед диваном, сел рядом, машинально разблокировал смартфон. Экран подсветил его лицо резким холодным светом. Он пролистал пару сообщений, быстро набрал ответ, словно держался за привычный порядок вещей.

Ванесса медленно повернула голову, разглядывая его профиль, и нервно усмехнулась.

— Ну прости, — сказала она, чуть охрипшим голосом. — Не хотела разбить твой элитный автомобиль. Там, знаешь ли, выбор был не особо богатый.

Он поднял на неё взгляд — холодный, прямой.

— Ты правда думаешь, — произнёс он ровно, — что меня беспокоит этот металлолом?

Она чуть повела плечами, морщась от боли, и упрямо посмотрела в ответ.

— Тогда почему ты злишься?

Пауза растянулась. Давид отложил смартфон, наклонился вперёд, упёр локти в колени, сцепив пальцы. Некоторое время он молчал, словно взвешивая слова, которые не привык произносить вслух.

— Потому что ты не должна была быть за рулём в этот момент, — наконец сказал он. — Потому что я просчитал всё, кроме одного. Тебя.

Ванесса фыркнула, но в этом звуке не было веселья.

— Ого, — протянула она. — Извини, что не вписалась в твои схемы.

Он резко поднял голову.

— Я не про схемы, — сказал он тише, но жёстче. — Я про то, что всё уже изменилось. И делать вид, будто всё можно вернуть назад, — плохая идея.

Она молчала. Медленно потянулась к чашке, обхватила её ладонями, согревая пальцы. Пар поднимался к потолку, запотевало стекло. Ванесса сделала глоток, зажмурилась на секунду, потом снова посмотрела на него — уже внимательнее, без привычной колкости.

— Значит, назад дороги нет? — спросила она.

Давид усмехнулся краешком губ — устало, без триумфа.

— Её и не было, — ответил он.

В комнате повисло напряжённое, плотное молчание. Не враждебное — скорее честное. Снаружи дом стоял неподвижно, надёжно, как крепость, а внутри оба понимали: они зашли слишком далеко, чтобы притворяться, будто это просто череда случайностей.

Она отставила чашку. Фарфор глухо стукнул о дерево стола. Движение было медленным, намеренным, будто она ставила точку в чём-то большем, чем чаепитие. Повернулась к нему всем телом, и в серых, обычно таких острых и насмешливых глазах, теперь была лишь тихая, бездонная серьёзность. Почти невесомость перед прыжком.

— Закрой глаза, — попросила она, и голос прозвучал тише шёпота, но твёрже стали.

Давид послушался. Тьма за веками стала ещё плотнее, обострив другие чувства. Он услышал, когда она встала, уловил едва уловимый запах её кожи, тёплый и чуть горьковатый, как полынь, смешанный со сладковатым паром чая. Потом — её горячее дыхание на своих губах. Оно колыхалось неровно, выдав её волнение.

Прикосновение было робким, как первый луч солнца, пробивающийся сквозь толщу воды. Её губы лишь коснулись его, замерли, отступили на миллиметр, будто проверяя почву, а затем снова вернулись — уже увереннее, но всё ещё исследуя. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй вопроса. И Давид ответил, поймав её нижнюю губу между своими, ощутив её влажность и лёгкую дрожь.

Её пальцы осторожно вплелись в его волосы. Касание было таким нежным, почти невесомым, но оно отключило ему разум, как щелчок выключателя. Всё напряжение, вся усталая усмешка, весь контроль — растворились в этом простом жесте доверия. Он глухо застонал в её губы и притянул её к себе, вставая сам, так что она оказалась зажата между его телом и краем стола.

Теперь между ними не было никакой дистанции. Жёсткая плотность его возбуждения упиралась в мягкость её лона, и оба вздрогнули от этой внезапной, почти болезненной откровенности. Он целовал её уже не спрашивая, а заявляя — страстно, глубоко, захватывая её дыхание, её вкус. Руки скользнули под её свитер, коснулись горячей, шелковистой кожи на спине, почувствовали, как напрягаются и расслабляются мышцы под его ладонями.

Ванесса поплыла. Опоры под ногами больше не было, был только он — его руки, его губы, его тело, давившее на неё с тихой уверенной силой. Она ответила на поцелуй с такой же жаждой, забыв о колкости, о защите. Её руки спустились с его волос на шею, на мощные плечи, цепляясь, будто он был её единственным якорем в этом внезапно потерявшем устойчивость мире.

Он оторвался от её губ, чтобы перевести дыхание, прижался лбом к её виску. Их дыхание смешалось в одно прерывистое, горячее облако.

— Ты будешь моей, — прошептал он уже не в ответ на её вопрос, а как констатацию того, что привело их сюда, в эту точку кипения.

Глава 46

Дым сигареты тянулся к потолку тонкой, сизой струйкой, рисуя в неподвижном воздухе кабинета призрачные, распадающиеся фигуры. Давид сделал ещё одну глубокую затяжку, чувствуя, как жжёт лёгкие. Горит не только табак. Горит внутри.

«Какого чёрта?» — мысль билась, как настырная муха, о холодное стекло его рациональности.

Вчера. Она в его руках, податливая и горячая, дыхание сбивчивое, каждая клеточка откликалась на его прикосновения с такой готовностью, что его собственное тело горело от невыносимого напряжения. Он мог. Он должен был. Она, чёрт возьми, сама тянулась к нему, её пальцы впивались в его плечи, а в полутьме её серые глаза теряли всякую остроту, становясь тёмными, глубокими, бездонными. Он почти почувствовал вкус её кожи на губах, вспомнил, как её тонкое бельё шуршало под его ладонью…

Но он остановился.

Он. Давид. Тот, для кого «нет» было просто игрой, а не отказом. Тот, кто брал, когда хотел, и ни разу не слышал по-настоящему весомого сопротивления. Сила, положение, опасная аура — всё работало на него, делая желания женщин быстрым и необременительным топливом.

С Ванессой всё было иначе.

Он откинул голову на спинку кожаного кресла, выдохнул дым в темноту. В тишине кабинета звучало лишь потрескивание табака. Её образ не отпускал. Не только тело — изогнутая шея, тень на ключице — нет. Её взгляд. Тот самый, «без привычной колкости». Уязвимый. Честный. Смотревший на него не как на силу, которую нужно покорить или использовать, а как… на человека. На единственного человека в комнате.