Виктория Рогозина – Попробуй сбежать (страница 21)

— Я ему верила, — выдохнула она. — Всегда. Без оглядки. Когда он предложил встречаться… я правда думала, что это любовь. Что мы вместе, по-настоящему.

Давид медленно сжал челюсть. Он не перебил. Ни разу.

Она рассказала про «Формулу», про подставу, про сломанный контракт и внезапное обещание, что всё ещё может сложиться. Про «лейбл», про будущую музыку, про сладкие слова, которыми её кормили, пока под ногами рассыпалась почва. И как однажды Каин сказал, что есть люди, которые «помогут», что нужно просто поехать, поговорить.

Её пальцы вцепились в край бокала так, что побелели костяшки.

— А потом… — она запнулась, сглотнула. — Потом он просто… смотрел.

Она не стала вдаваться в подробности. Не нужно было. Всё и так повисло в воздухе — тяжёлое, липкое, мерзкое.

— Он позволил им сделать со мной это... Меня опоили чем-то, били… я не знаю, что случилось, потому что отключилась… но может оно и к лучшему, — сказала она глухо. — А потом он вывез меня за город. Я думаю… — она усмехнулась без тени веселья, — думаю, ему было всё равно, выживу я или нет. Ему просто было скучно. Он мне сам так сказал.

В кухне стало слишком тихо. Даже холодильник будто замер.

Давид медленно выпрямился. Внутри что-то щёлкнуло — холодно, точно, без лишних эмоций, но с окончательностью приговора. Он посмотрел на Ванессу сверху вниз.

— Он заплатит за это, — сказал он негромко. Не как обещание. Как констатацию факта.

Глава 32

Ванесса прикрыла глаза, провела ладонью по лицу, будто стирая усталость, и тихо, почти беззвучно сказала:

— Я просто хочу доучиться… спокойно. Получить диплом — и всё. Потом уеду. Куда угодно. Подальше отсюда. Подальше от него. Я больше не хочу быть частью этой истории.

Она запрокинула голову и допила остатки виски одним глотком, поставила бокал на стол. Алкоголь мягко разлился по телу, приглушая дрожь, снимая остроту боли, оставляя вместо неё странную, зыбкую лёгкость. Мир будто стал чуть дальше, чуть тише. Давид заметил это сразу — по тому, как у неё потеплел взгляд, как плечи опустились, но пальцы всё ещё подрагивали.

Он сделал шаг ближе, медленно, без резких движений, чтобы не спугнуть. Его голос прозвучал негромко, почти интимно:

— Боишься меня?

Ванесса открыла глаза и посмотрела на него прямо. Без вызова. Без кокетства. Просто честно. Несколько секунд она молчала, словно подбирая слова, а потом выдохнула:

— Нет. Не боюсь. — И, чуть помедлив, добавила: — Но опасаюсь. Ты… слишком сильный. И слишком многое можешь.

Уголок его губ дрогнул в короткой усмешке — не насмешливой, а понимающей. Он поднял руку, но не коснулся сразу, будто давая ей время отстраниться, если захочет. Она не отстранилась. Тогда он наклонился и легко, почти невесомо поцеловал её в висок — жест спокойный, лишённый давления, больше похожий на обещание, чем на притязание.

— Я не причиню тебе боли, — сказал он тихо, уверенно. — Ни сейчас. Ни потом.

Он наклонился медленно, давая ей секунду — не для отказа, а чтобы она сама шагнула навстречу. И она шагнула. Его губы нашли её — сначала осторожно, почти проверяя, живая ли эта связь, не рассыплется ли она от лишнего давления. Поцелуй был тёплым, глубоким, лишённым спешки, но в нём чувствовалась сила — та самая, что держала её на плаву весь этот вечер.

Он встал между её бёдер, не прижимая, не загоняя, просто обозначая своё присутствие. Его ладони легли по бокам от неё, опираясь о край стойки, создавая замкнутое пространство, где исчезали шум, страх, память о холодной воде и асфальте. Только дыхание — его ровное, её сбивчивое. Она почувствовала тепло его тела, уверенное, устойчивое, и это тепло неожиданно стало якорем.

Поцелуй углубился. Он не брал — он позволял. Его язык коснулся её губ легко, настойчиво, и она сама ответила, словно вспоминая, как это — хотеть не из страха, а из жизни. Тихий звук сорвался с её губ, больше похожий на выдох, и пальцы сами нашли ткань его рубашки, сжались.

Замкнутое пространство между его руками, стало всей вселенной. Шум мира отступил, затих, осталась только эта наэлектризованная тишина, наполненная гулом крови в висках и хриплым шелестом дыхания.

Пальцы Давида, прежде покоившиеся на стойке, начали медленное, осознанное движение. Его ладонь скользнула по её боку, ощущая под тонкой тканью дрожь мышц, упругую грудь, изгиб талии. Он не торопился, изучая её заново, будто читал слепым шрифтом историю её страхов и надежд, написанную на коже. Его большой палец нашел маленькие острые пики, обвел их контур, а затем накрыл грудь целиком. Через ткань тепло было почти ожогом. Потом — прикосновение, точное и чуть щиплющее, к соску, уже твёрдому и будто бы светящемуся на её внутренней карте. Ванесса ахнула, выгнув спину, подставляясь, прося больше, не словами, а всем телом. Её стон растворился в его рту.

Он отстранился, опуская голову ниже. Его губы, влажные и горячие, прижались к чувствительному месту через ткань, а пальцы тем временем пустились в дальнейшее путешествие. Плавно, неотрывно глядя ей в глаза, он собрал складки юбки у её бедра, поднимая их. Воздух коснулся обнажившейся кожи, и она снова вздрогнула. Но это был холод, тут же побеждённый жаром его ладони. Она легла на её бедро, чуть сжимая, владея, успокаивая.

Затем — едва уловимое сопротивление тонкого кружева. Он не рвал, не торопил. Он отодвинул его в сторону одним движением пальца, открывая сокровенное. Его взор не опустился, он продолжал держать её взгляд, ловя каждую тень, каждую вспышку на её лице, пока его пальцы находили теплую, скрытую влажность.

Первое прикосновение было подобно тихому удару. Не проникающему. Он не вошел в нее, его пальцы скользнули по нежнейшей плоти, нащупывая, лаская, вызывая непроизвольную дрожь в её животе. А затем — точное, выверенное кружение вокруг того чувствительного бугорка, что заставило её глаза закатиться.

— Давид… — её голос был хриплым, чужим. Её руки взметнулись, схватили его за запястья. Её пальцы впились в его кожу, цепляясь, как тонущая за спасительный якорь. Это был жест не остановки, а безотчетного желания.

И это было реально. Каждое легкое, настойчивое вращение его пальцев посылало по её нервной системе не волны, а именно разряды — короткие, яркие, ослепительные. Они взрывались где-то в глубине, ниже живота, разливаясь горячим сиропом по венам. Страх, холодная вода, жесткий асфальт — всё это растворялось, выжигалось этим чистым, животным удовольствием. Она подрагивала, бедрами следуя за ритмом его руки, уже не контролируя себя, потеряв стыд в этом священном пространстве, которое он создал.

Её дыхание превратилось в прерывистые всхлипы. Мир сузился до точки под его пальцами, до его темных глаз, в которых она видела не просто страсть, а признание. Он видел её. Не жертву, не хрупкую вещь, а женщину, из плоти и огня, способную на это дикое, сладкое чувство.

— Смотри на меня, — его голос был низким, почти неразличимым над стуком собственных сердец. И она смотрела. И оставалась. Пока электрические разряды сливались в сплошную, нарастающую волну, угрожающую снести все берега. Якорь держал. И в этом была не просто страсть, а спасение.

Её хватка на его запястье ослабла. Каждое нервное окончание в её теле было приковано к тому, что делали его пальцы — к этому бесконечно точному, выверенному кружению, которое заставляло её мышцы сжиматься в сладкой панике. Волна поднималась из самой глубины, горячая, тяжелая, неотвратимая. Она уже видела её гребень, чувствовала, как всё внутри нее натягивается, как струна, готовая лопнуть.

— Я… Давид, я… — слова рассыпались, не имея смысла. И в этот миг, когда она уже зависла на самом краю, её тело изогнувшись в немом вопле, его пальцы замедлились. Они просто… отступили. На миллиметр. Смягчили нажим. Превратили стремительный бег в едва уловимое колебание. Из её груди вырвался резкий, почти болезненный всхлип — звук обманутого ожидания, физической потери. Она бессильно прислонилась спиной к стойке, глаза широко открытые, полные немого вопроса и мольбы.

— Тише, — прошептал он ей в губы, а его губы тем временем спустились по её шее, к ключице, оставляя влажный, горячий след. — Не торопись. Прочувствуй всё.

И его пальцы вновь пошли в наступление. Снова то же выверенное движение, та же неумолимая точность, снова подводящая её к тому же самому обрыву. Он чувствовал, как её тело сжимается в его объятиях, как каждая мышца становится твёрдой от напряжения, как сбивается дыхание, превращаясь в короткие, прерывистые рыдания.

Он отступил снова. И снова. Ванесса уже не могла молчать. Глухие стоны рвались из её горла, она металась в его замкнутом пространстве, бедра сами искали его руку, пытаясь вернуть потерянный ритм, потерянную точку. Это было чистейшее, неконтролируемое желание, лишённое всякой мысли, всякого страха. Она была только плотью, дрожащей на его ладони, и его именем, которое становилось единственной молитвой.

В уголке его рта дрогнула тень улыбки — не торжествующей, а сосредоточенной, почти одержимой. Он видел, как она рассыпается и собирается вновь только для того, чтобы он мог рассеять её снова. И в этот раз, когда волна набрала свою полную, сокрушительную силу, когда она уже не могла ни стонать, ни дышать, а только смотреть на него широкими, тёмными от наслаждения глазами, он не отступил.