Виктория Рогозина – 8 Марта. Инструкция по захвату миллиардера (страница 44)

— Господи… — едва слышно прошептала она, прижимая ладонь к губам.

Он лгал. Всё это время. Каждый день. Каждую минуту. Лгал. Слёзы всё-таки прорвались, скатились по щекам, но она даже не вытерла их — просто сидела, глядя в экран, будто надеясь, что это всё окажется ошибкой. Но ошибки не было.

На улице медленно темнело. Один за другим зажигались фонари, мягкий жёлтый свет ложился на дорожки, на деревья, на её сгорбленную фигуру. Мир вокруг жил своей жизнью. А внутри неё всё рушилось.

Когда она наконец поднялась, ноги дрогнули. Она пошатнулась, но устояла. И медленно, почти на автомате, направилась домой. Туда, где теперь было… непонятно что. Где был он. И где больше не было прежней правды.

Двор встретил её привычной вечерней тишиной, в которой едва различимо перекликались чьи-то голоса, а редкие машины, проезжая мимо, оставляли за собой полосы света, но для Аварии всё это существовало где-то на границе восприятия, словно она двигалась сквозь плотную, вязкую пелену, отрезавшую её от мира, в котором ещё совсем недавно было место теплу, ожиданию, тихому счастью.

Она шла медленно, не ощущая ни тяжести сумки в руке, ни усталости в ногах, ни даже собственного дыхания, и только одна мысль, тяжёлая, как приговор, пульсировала в голове, отзываясь в груди тупой, ноющей болью, не давая ни вдохнуть полной грудью, ни остановиться, ни повернуть назад.

Подъезд встретил её гулкой пустотой, шаги эхом отдавались от стен, усиливая ощущение одиночества, и каждый пролёт лестницы казался длиннее предыдущего, словно расстояние до двери её квартиры растягивалось, давая ей лишние секунды на то, чтобы не доходить, не видеть, не сталкиваться лицом к лицу с правдой, которая уже не оставляла пространства для сомнений.

Остановившись у двери, она замерла, не решаясь даже поднять руку, будто за этим тонким слоем дерева скрывалось нечто, способное окончательно разрушить её, лишить последних иллюзий, стереть всё то, что ещё держало её на поверхности, не давая окончательно утонуть в этой ледяной, обжигающей реальности.

Секунды тянулись мучительно долго, сердце билось неровно, сбиваясь с ритма, дыхание застревало где-то в горле, и в тот момент, когда она уже почти заставила себя коснуться ручки, замок щёлкнул сам, и дверь распахнулась прежде, чем она успела сделать выбор.

На пороге стоял Демид. Его взгляд был напряжённым, внимательным, в нём уже читалось беспокойство, которое он не успел скрыть, и голос, когда он заговорил, прозвучал чуть быстрее, чем обычно, выдавая это состояние:

— Ты где была, я уже начал переживать…

Он сделал шаг к ней, собираясь сказать что-то ещё, но слова оборвались, застряли, растворились, когда он увидел её лицо — заплаканное, бледное, лишённое привычного тепла, и в это мгновение что-то в нём изменилось, словно невидимая граница была пересечена.

Он не стал больше спрашивать, не дал ей возможности отстраниться. Просто притянул к себе, резко, почти отчаянно, захлопывая дверь за её спиной, укрывая от всего мира, прижимая к груди, и его ладонь легла ей на затылок, мягко, бережно, почти осторожно, как будто он боялся, что она может рассыпаться от малейшего давления.

— Тише… — его голос стал ниже, мягче, в нём появилась тревожная нежность. — Что случилось?.. Кто обидел?

Он гладил её по волосам, медленно, ритмично, пытаясь успокоить, вернуть, удержать, не понимая ещё, что именно произошло, но уже чувствуя, что это что-то гораздо серьёзнее, чем обычная усталость или переживания. Авария не ответила. Она стояла в его объятиях, но не прижималась в ответ, не искала в них спасения, и это было новым, пугающим, непривычным. Медленно, будто каждое движение давалось ей через усилие, она отстранилась. Достала смартфон. Пальцы дрожали, едва заметно, но этого было достаточно, чтобы выдать внутреннее напряжение, которое она с трудом удерживала. Экран вспыхнул холодным светом. Несколько касаний и девушка, не глядя на него, протянула руку, показывая. На экране была статья: «Демид Гордеев: что нужно знать о человеке будущего».

Он увидел и замер. Не на секунду — на целую вечность, в которой не было ни движения, ни дыхания, ни попытки что-то сказать, только застывшее, каменное выражение лица, за которым, в глубине глаз, на долю мгновения мелькнула боль, резкая, почти физическая, прежде чем он успел её спрятать.

Тишина стала плотной, давящей, невыносимой. Он медленно, шумно выдохнул, словно это требовало усилия, словно воздух стал слишком тяжёлым, чтобы его можно было просто вдохнуть и выдохнуть, и прикрыл глаза, будто пытаясь выиграть хотя бы несколько секунд, чтобы собраться, подобрать слова, найти ту единственную фразу, которая могла бы всё исправить. Но таких слов не существовало.

— Я могу тебе всё объяснить… — произнёс он негромко, глухо, не открывая глаз, и в этом голосе впервые за всё время их знакомства не было уверенности, только напряжение и сдержанная, почти болезненная искренность.

Пауза затянулась, превращаясь в пропасть между ними. Авария смотрела на него долго, пристально. И в этом взгляде не осталось ни тепла, ни смущения, ни той живой искры, которая всегда вспыхивала, когда он был рядом. Только холод и боль, та, от которой не защититься.

— Попытайся, — сказала она.

И её голос, ледяной, лишённый жизни, прозвучал тише любого крика, но ударил сильнее, чем любые слова.

Глава 43

— Я могу тебе всё объяснить…

— Попытайся.

Её голос прозвучал тихо, почти бесцветно, но в этой сдержанности было куда больше холода, чем в любом крике, и Демид на мгновение замер, словно этот короткий ответ выбил из него весь заранее подготовленный набор слов, заставляя говорить не так, как было удобно, а так, как есть.

Он нервно провёл рукой по волосам, взъерошив их, будто надеялся, что этот жест поможет собраться, вернуть себе привычное самообладание, которое сейчас трещало по швам.

Авария тем временем медленно скинула ботинки, не глядя на него, будто его присутствие в этой квартире стало чем-то посторонним, лишним, и, не произнеся больше ни слова, прошла в комнату, оставляя за собой ощущение пустоты и отстранённости.

Демид последовал за ней почти сразу, не давая себе ни секунды передышки, понимая, что сейчас нельзя отступать, нельзя дать этому молчанию разрастись до пропасти, через которую уже невозможно будет перекинуть мост.

Он остановился напротив неё, на расстоянии вытянутой руки, и, заставив себя выдержать её взгляд — холодный, прямой, непривычно чужой, — негромко произнёс:

— Я не знал, как признаться.

Никакой реакции. Ни дрожи ресниц, ни движения губ. Только этот взгляд, в котором больше не было той мягкости, к которой он так привык.

— Я… умолчал о том, кто я, — продолжил он, чуть сжимая пальцы, будто пытаясь удержать ускользающую уверенность. — Но мои намерения к тебе были серьёзными. С самого начала.

Он сделал короткую паузу, собираясь с мыслями, и, будто проваливаясь в воспоминания, добавил:

— В тот день, когда мне доставили пиццу с твоим номером… я пробил о тебе информацию. Захотел встретиться. И ты мне понравилась. Сразу.

Авария стояла неподвижно, слушая, не перебивая, но и не давая ни малейшего намёка на то, что его слова находят отклик.

— Я никогда… ни с кем не проводил время так, как с тобой, — голос Демида стал тише, глубже, в нём появилась та самая искренность, которую невозможно было сыграть. — И я знал, как ты относишься к людям с деньгами, с властью… знал, что ты смотришь на них иначе. Скептически. Жёстко.

Он горько усмехнулся, едва заметно качнув головой.

— А я всё больше… влюблялся. И всё больше боялся сказать правду.

Он сделал шаг ближе, но не решился коснуться её, словно чувствовал, что сейчас любое прикосновение будет воспринято как давление.

— Я правда старался, — произнёс он, глядя ей в глаза, почти упрямо, будто хотел, чтобы она увидела, поверила, почувствовала. — Ради тебя. Потому что хотел быть с тобой.

Тишина повисла между ними тяжёлым, почти осязаемым грузом. Секунда. Другая. Авария медленно выдохнула, будто только сейчас позволила себе вдохнуть, и, не отводя взгляда, спокойно, почти безэмоционально спросила:

— И как ты собирался строить со мной отношения… если с самого начала солгал?

И в этом вопросе не было истерики, не было надрыва — только холодная, обнажённая правда, от которой невозможно было уклониться.

Демид на мгновение прикрыл глаза, будто собирая в себе остатки самообладания, которое стремительно ускользало сквозь пальцы, и, тяжело выдохнув, всё же ответил, не пытаясь больше выглядеть уверенным, не пытаясь подобрать «правильные» слова, потому что понимал — их не существует.

— У меня нет ответа, — тихо признался он, глядя ей прямо в глаза, не позволяя себе отступить. — Я собирался сказать… правда собирался. Пытался подобрать слова, выбрать момент, чтобы это не выглядело… — он запнулся, чуть сжав челюсть, — … как сейчас.

Он нервно провёл рукой по волосам, будто этот жест мог хоть как-то облегчить внутреннее напряжение.

— Я понимал, что затягиваю, что это становится хуже с каждым днём… — голос стал ниже, взволнованным. — Но страх потерять тебя оказался сильнее.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим, почти нервным шорохом — Коржик запрыгнул на компьютерный стол, вытянулся, будто стараясь стать ближе к ним, и замер, внимательно следя за происходящим, его уши подрагивали, а хвост напряжённо дёргался, словно он действительно чувствовал каждую ноту этого тяжёлого разговора.