Виктория Рогозина – 8 Марта. Инструкция по захвату миллиардера (страница 3)

Демид на секунду задумался. Модель с замашками королевы, привыкшая жить за его счёт, только что устроила драму и хлопнула дверью. А где-то в городе живёт девушка по имени Авария. С отличным образованием, котом, добротой в душе и даже сочувствием. А ещё с довольно смелым способом знакомства.

Он усмехнулся.

— Найди её адрес.

Антон кивнул.

— Уже ищем.

Демид поднял взгляд.

— Но пока ничего не предпринимай.

Он снова посмотрел на фото в телефоне.

— Я сам решу, когда произойдёт следующая… авария.

Глава 3

Колл-центр жил своей однообразной, механической жизнью, где голоса операторов сливались в ровный, бесконечный гул, словно тихий дождь по стеклу, и каждое «здравствуйте» звучало одинаково вежливо, одинаково отстранённо, одинаково безопасно, потому что чужие заказы — это всегда только чужие истории, которые не имеют права задевать, трогать или оставлять след.

Авария сидела перед монитором уже несколько часов, и усталость тяжёлой пеленой оседала на плечах, в уголках глаз, в кончиках пальцев, которые автоматически щёлкали мышкой, подтверждали позиции, проверяли адреса, уточняли подъезды и домофоны, в то время как мысли блуждали где-то далеко, за пределами этих безликих форм и таблиц.

Её работа не требовала таланта, не требовала знаний трёх иностранных языков, не требовала диплома с отличием — она требовала терпения, внимательности и способности сохранять спокойствие, когда кто-то по ту сторону провода злится из-за опоздавшей лапши или забытых палочек, и порой ей казалось, что именно это спокойствие постепенно стирает в ней всё живое, превращая дни в одинаковые серые полосы.

Она открыла следующий заказ почти машинально, взгляд скользнул по длинному списку позиций — роллы, ещё роллы, сет, дополнительный соус, напитки, — и лишь когда дошла до строки «Комментарий клиента», её пальцы замерли, а сердце вдруг сделало едва заметный, но отчётливый скачок.

«Привезите быстрее, пожалуйста. Меня только что бросила девушка. Планирую обожраться. За срочность накину чаевые».

Она перечитала текст, словно проверяя, не привиделось ли ей это среди стандартных «без лука» и «позвоните за пять минут до приезда», и в этой простой, почти нелепой фразе почувствовала нечто большее, чем просто шутку — в ней была честность, уязвимость, попытка спрятать боль за самоиронией, и эта попытка неожиданно тронула её куда сильнее, чем она могла бы признать.

Заказ действительно был внушительным, как будто человек по ту сторону экрана собирался заполнить пустоту внутри не разговорами, не скандалом, не алкоголем, а едой — простой, понятной, тёплой, — и от этой мысли на душе стало странно тепло.

Любопытство, которого ей обычно хватало только на то, чтобы угадывать характеры клиентов по интонации, на этот раз пересилило профессиональную отстранённость, и Авария, слегка закусив губу, быстро вбила номер телефона в свой смартфон, словно делала что-то запретное, детское, необдуманное.

Профиль открылся почти сразу. И она замерла. На фотографии был мужчина с тёмными, чуть влажными, словно после дождя или душа, волосами, которые падали на лоб неровными прядями, создавая впечатление небрежной естественности, и в этом беспорядке было больше притягательности, чем в идеально уложенных причёсках рекламных моделей; его лицо отличалось чёткими, выверенными линиями — высокие скулы, прямой нос, губы с едва заметной, почти насмешливой линией, — а взгляд был глубоким, тёмным, внимательным, с той самой тенью усталости, которая появляется у людей, привыкших держать всё под контролем и не позволять себе слабостей.

Белая рубашка была расстёгнута у горла, обнажая сильную линию шеи и ключиц, поверх неё — тёмный жилет, подчёркивающий плечи, и в этом сочетании строгости и лёгкой расслабленности чувствовалась уверенность, спокойная, не демонстративная, не кричащая, а внутренняя, та, что не нуждается в доказательствах.

— И такого бросили… — подумала она, и в этой мысли не было злорадства, только искреннее удивление.

Но куда сильнее её зацепило другое: он не хотел поддаться пагубным привычкам, не написал что-то грубое или агрессивное, не стал обвинять или жаловаться — он просто решил поесть, словно позволял себе пережить боль без разрушения, без попытки спрятаться в чем-то тёмном и губительном, и в этом выборе — простом, почти смешном — было что-то удивительно взрослое.

Авария почувствовала, как в груди поднимается лёгкое, почти озорное волнение, словно судьба вдруг подмигнула ей из-за экрана, предложив маленькое, нелепое приключение среди серых будней.

Она долго смотрела на фотографию, на эти тёмные глаза, в которых угадывалась сдержанная сила, и мысль, сначала робкая, почти безрассудная, постепенно оформлялась во что-то решительное, дерзкое, живое.

Иногда человеку нужно не сочувствие, а неожиданность. Иногда нужно, чтобы кто-то встряхнул. И прежде чем разум успел вмешаться и напомнить о глупости, она добавила к заказу пиццу — самую обычную, с пепперони, — и, не колеблясь, оплатила её со своей карты, чувствуя, как внутри разгорается странная смесь смущения и восторга от собственной смелости.

Взяв маркер, она аккуратно, старательно вывела на внутренней стороне крышки слова, которые казались одновременно и шуткой, и вызовом, и попыткой пробиться сквозь чью-то боль: «Женись на мне». Ни сердечек, ни лишних объяснений, только чёрные буквы на картоне и чуть ниже — её номер телефона, написанный чётко, уверенно, без права на двусмысленность.

Она закрыла коробку, на мгновение прижав ладонь к крышке, словно запечатывая в ней своё внезапное безрассудство, и почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке — лёгкой, светлой, немного мечтательной.

Он мог не позвонить. Мог воспринять это как глупость, как шутку, как случайность. Но, возможно, в тот вечер, когда его только что бросили, он откроет коробку, увидит эти слова и хотя бы на секунду забудет о том, что ему больно.

А если судьба вдруг решит пошутить по-настоящему — то кто знает, может быть, одна маленькая пицца станет началом совсем другой истории.

Глава 4

Она едва успела вернуть гарнитуру на место и переключиться на следующий звонок, когда мимо её стола прошла Марина — та самая коллега, которая всегда смотрела чуть свысока, будто должность оператора была для неё временной неприятностью, а не реальностью, — и, заметив закрытую коробку с уже оформленным заказом, поджала губы так демонстративно, словно увидела не безобидную шалость, а преступление государственного масштаба.

— Это верх наглости — заигрывать с клиентами, — процедила она сквозь зубы, не понижая голоса, чтобы соседние столы тоже услышали, и в её тоне сквозила не столько забота о правилах, сколько плохо скрытая зависть и желание уколоть.

Авария подняла на неё спокойный взгляд, в котором не было ни оправданий, ни раскаяния, только лёгкая усталость, и хотела что-то ответить, но Марина уже развернулась и ушла, оставив после себя неприятный осадок, словно прошлась по полу грязной обувью.

Минут через десять в зале стало непривычно тихо — то самое тревожное затишье, которое всегда предшествует буре, — и Авария даже не удивилась, когда увидела, как Марина возвращается, но уже не одна, а в сопровождении начальника смены, чья фигура, грузная и раздражённая, словно излучала агрессию.

Он не стал подходить спокойно, не стал разбираться, не стал задавать вопросов — он ворвался к её столу так, будто поймал преступницу с поличным, и начал орать с порога, не стесняясь в выражениях, разбрасывая обвинения направо и налево, припоминая все прошлые опоздания на минуту, все мелкие огрехи, даже те, которых не было, и в его голосе звучала не справедливость, а давно копившаяся злость на всех и каждого.

Это было привычно. Он всегда был ненормальным, вспыльчивым, неспособным к диалогу, человеком, который чувствует себя значимым только тогда, когда унижает других.

— Ты что о себе возомнила⁈ — орал он, багровея. — Клиентов соблазнять решила? Репутацию компании портишь! Думаешь, тебе всё можно⁈

Авария молча слушала, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна отчуждения, потому что каждый его крик только подтверждал, насколько это место давно стало для неё чужим.

И в этот момент Марина, словно случайно проходя мимо стола, «нечаянно» задела её смартфон локтем, и тот, описав короткую беспомощную дугу, с глухим треском упал на плитку, разбившись окончательно, расползаясь паутиной трещин по экрану, который ещё минуту назад хранил фотографию темноволосого мужчины.

Авария медленно перевела взгляд на разбитый телефон. Начальник заорал ещё громче, словно именно этот звук стекла стал последней каплей.

— Ты уволена! Слышишь? Уволена! И за две недели отработки я тебе не заплачу ни копейки, поняла⁈

В зале кто-то нервно зашуршал бумагами, кто-то отвёл взгляд, делая вид, что ничего не происходит. Авария вдруг почувствовала удивительное спокойствие, почти лёгкость, как будто цепь, давно сдавливавшая грудь, внезапно лопнула.

Она медленно поднялась со стула, аккуратно сняла гарнитуру и положила её на стол, после чего так же спокойно подняла с пола разбитый смартфон, проверяя, не рассыпался ли он окончательно, и взяла сумку.

— Значит, с этого момента вы меня больше не увидите, — произнесла она ровным, твёрдым голосом, который контрастировал с его истеричным криком. — А о невыплате зарплаты я обязательно сообщу в трудовую инспекцию.