Виктория Рогозина – 8 Марта. Инструкция по захвату миллиардера (страница 29)

Демид поднялся, подошёл ближе. Настолько близко, что девушка невольно задержала дыхание. Он чуть наклонился и почти невесомо коснулся губами её виска.

— Я сделаю тебе чай, — тихо сказал он.

Авария, кажется, окончательно потеряла нить происходящего.

— Я… я сейчас… — запинаясь, произнесла она. И, не дожидаясь ответа, почти поспешно развернулась и убежала в ванную.

Демид тихо хмыкнул, вернулся к столу и щёлкнул кнопкой чайника. Достал кружки, расставил всё аккуратно, словно делал это уже много раз, хотя на самом деле подобное утро в чужой квартире, с чужой — и одновременно такой близкой — жизнью, было для него впервые.

Он на секунду замер, опираясь ладонью о стол. Мысли невольно свернули в сторону, которой он обычно избегал. А что бы она сказала… если бы узнала? Если бы узнала, кто он на самом деле. Сколько у него денег, какую жизнь он ведёт. Ответ приходил слишком быстро. И каждый раз — один и тот же. Ничего хорошего.

Из ванной внезапно раздался глухой грохот — что-то явно посыпалось с полки, звонко ударяясь о кафель. На секунду повисла тревожная пауза, но почти сразу послышалось торопливое шуршание, и всё стихло.

Через минуту Авария появилась на кухне. Уже причёсанная, с чуть влажными после умывания волосами, с горящими, окончательно проснувшимися глазами, в которых ещё оставались следы утреннего смущения, но к ним добавилось что-то живое, тёплое.

Коржик отреагировал первым. Он протяжно мяукнул, словно приветствуя хозяйку, а затем одним длинным, уверенным прыжком оказался у неё на руках, громко замурчав, уткнувшись мордочкой в её плечо.

— Ну всё, я здесь, — тихо рассмеялась Авария, прижимая кота к себе.

Она села за стол, и в этот же момент Демид поставил перед ней чашку с чаем и сам сел напротив. На секунду между ними повисло спокойствие, почти уютное до нереальности.

— Я сегодня разговаривал с другом, — начал Демид, слегка опершись локтем о стол. — Он сказал, что в «Линге» снова экстренно ищут переводчика.

Авария кивнула, будто ожидала чего-то подобного.

— Я сегодня же отправлю резюме, — сказала она, а затем тихо вздохнула. — Хотя… вряд ли на меня обратят внимание.

Она чуть пожала плечами.

— Но если повезёт… это будет настоящая удача.

Демид прищурился, внимательно глядя на неё. Ему вдруг захотелось, чтобы она не сомневалась.

— Перевод, который ты сделала для меня, был очень хорошим, — спокойно сказал он и чуть наклонил голову. — А в «Линге», насколько я знаю, на первичное собеседование приглашают почти всех. А там ты точно сможешь вырвать себе эту должность. Потому что ты действительно очень умная.

Авария улыбнулась, сделала глоток чая, словно давая себе секунду, чтобы переварить услышанное, а потом, подняв взгляд, спросила:

— А чем ты занимаешься? — она повела плечом. — Что у тебя за бизнес? Просто мне кажется, что это всё так сложно, не представляю даже.

Демид ответил почти сразу, не давая себе времени задуматься слишком глубоко:

— IT-технологии. И всё, что с ними связано.

Авария кивнула, и в её глазах мелькнул искренний интерес.

— Наверное, это очень увлекательно…

Демид на секунду замолчал, подбирая слова, осторожно, не желая сказать лишнего.

— По-разному, — наконец произнёс он. — В основном — разработка. Программы, системы… сейчас много внимания уделяем нейросетям, — он чуть усмехнулся. — В начале было сложнее всего — найти нормальных людей. Тех, кто действительно понимает, что делает. А потом — удержать тех, кто развивается… и уволить тех, кто не хочет.

Он говорил спокойно, но за этими словами чувствовался опыт, и ответственность. Авария слушала его внимательно. Не просто из вежливости, по-настоящему заинтересованно. Ей нравилось его слушать. Иногда чуть наклонялась вперёд, словно боялась упустить какую-то деталь. И в её взгляде было видно — ей действительно было важно понять, чем он живёт.

Глава 30

Авария нервно провела ладонями по ткани блузки, будто пытаясь разгладить несуществующие складки, и снова, уже в который раз, медленно окинула взглядом пространство вокруг себя — безупречно выверенный, почти холодный офис, в котором всё, от стеклянных перегородок до строгих линий мебели и уверенных, быстрых шагов сотрудников, казалось подчёркнуто чужим, недосягаемо правильным, словно существующим по каким-то иным, недоступным ей законам.

В зоне ожидания собралось слишком много людей, и от этого становилось ещё тревожнее — лица, сосредоточенные или, наоборот, демонстративно безразличные, приглушённые разговоры, нервное постукивание пальцев по папкам с документами, редкие короткие взгляды, которыми кандидаты обменивались друг с другом, будто пытаясь на секунду оценить своих будущих соперников, — всё это сплеталось в тугую, почти физически ощутимую атмосферу напряжения, от которой хотелось либо сбежать, либо, наоборот, зажмурившись, идти до конца.

Собеседования шли с пугающей скоростью — двери кабинета открывались и закрывались почти без пауз, группы заходили внутрь, и уже через несколько минут возвращались обратно, и каждый раз, когда очередные кандидаты выходили, становилось ясно без слов, без объяснений, без надежды на иное — по опущенным плечам, по сжатым губам, по взглядам, в которых отражалась смесь разочарования и бессилия, — отказ.

И с каждым таким выходом внутри у Аварии что-то сжималось всё сильнее. Она крепче стиснула папку с документами, ощущая, как пальцы становятся холодными и почти не слушаются, и невольно вспомнила тот вечер, девятого марта, когда, всё ещё находясь под впечатлением от разговора с Демидом, почти не раздумывая, отправила резюме, больше доверившись его уверенности, чем собственной, и как потом, уже спустя три дня, растерянно смотрела на экран телефона, не сразу веря в то, что её действительно пригласили на первый этап.

Тогда это казалось чудом, шансом, тем самым редким, почти невозможным совпадением, за которое нужно хвататься, не задавая лишних вопросов.

По вечерам она разговаривала с Демидом, слушала его спокойный, уверенный голос, в котором не было ни тени сомнения, и на какое-то время ей действительно удавалось поверить, что всё может получиться, что она справится, что у неё есть право хотя бы попытаться.

Но сейчас, сидя в этом холодном, безупречном пространстве, под взглядами незнакомых людей и в ожидании решения, от которого зависело слишком многое, она снова чувствовала, как тревога поднимается внутри, разливается по телу, заполняя каждую мысль, каждое движение, не оставляя места ни для уверенности, ни для спокойствия.

Дверь кабинета вновь открылась, и очередная группа вышла. И, как и прежде, не нужно было слов, чтобы понять исход — лица говорили сами за себя, у кого-то раздражение прорывалось наружу, у кого-то оно пряталось глубже, превращаясь в усталость, но итог был один.

Следом появился он, тот самый мужчина. Строгий, собранный, с жёстким, почти ледяным взглядом, который будто проходил насквозь, не задерживаясь ни на чём лишнем.

Он обвёл оставшихся кандидатов коротким, оценивающим взглядом, в котором не было ни интереса, ни сомнения, лишь сухая профессиональная оценка, и вдруг резко, почти рявкнул фразу на английском:

— «If any of you think this is just about knowing words, you're already wasting my time.»

Фраза прозвучала быстро, жёстко, с интонацией, в которой слышалось не столько обращение, сколько проверка. И тут же, не давая времени ни на размышления, ни на внутренний перевод, он добавил уже по-русски, тем же холодным, отсекающим тоном:

— Если никто не знает перевод — будьте добры, на выход.

На мгновение в помещении повисла тишина, тяжёлая, неловкая, почти давящая. Кто-то растерянно моргнул, кто-то опустил взгляд, кто-то едва слышно выдохнул, будто признавая поражение ещё до того, как попытался что-то сказать. И затем один за другим люди начали подниматься — неуверенно, нехотя, с тем внутренним сопротивлением, которое возникает, когда понимаешь, что шанс ускользнул ещё до того, как ты успел за него ухватиться. Они уходили. Молча, не глядя по сторонам. И с каждым уходящим шагом в коридоре становилось всё тише. Пока не осталась только она.

Калинина сидела, не двигаясь, ощущая, как сердце бьётся слишком быстро, слишком громко, будто пытаясь вырваться наружу, как дыхание становится поверхностным, прерывистым, но всё равно не встала. Не смогла или не захотела.

Мужчина остановил на ней взгляд почти сразу. И этот взгляд был другим — более пристальным, более жёстким, как будто теперь он действительно смотрел.

— Почему вы остались? — спросил он.

Голос прозвучал ровно, без единой лишней эмоции, но от этого становился только тяжелее.

Авария сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от волнения, как на секунду возникает почти непреодолимое желание отвести взгляд, извиниться, встать и уйти вслед за остальными, раствориться в этой толпе, не проверяя себя на прочность.

Но вместо этого она медленно выпрямилась, с усилием удерживая ровную осанку, сжала пальцы так сильно, что ногти впились в кожу, и, переборов дрожь в голосе, произнесла:

— Вы допустили речевую ошибку.

Слова прозвучали тише, чем ей хотелось, но достаточно чётко, чтобы их услышали. Повисла долгая пауза, неприятно тягучая.

Мужчина смотрел на неё, не отрываясь, словно проверяя не столько правильность ответа, сколько её саму — выдержит ли, не отступит ли, не попытается ли сейчас исправить сказанное. И только спустя несколько секунд, всё тем же холодным, непроницаемым тоном, спросил: