Виктория Побединская – Осколки (страница 26)

Осколок 9. Уговор

— Ви, ты спишь?

Под мужским весом матрас с другой стороны кровати проминается, пружины стонут, а затем затихают.

— Я не очень-то хорош в утешениях, — тихо говорит Шон, протягивая письмо. — Надеюсь, ты не против, что я прочитал.

— Нет.

Какие могут быть секреты? С тех пор, как я очнулась в том проклятом поезде, в моей жизни больше нет собственного пространства. Да и самой жизни, впрочем, тоже.

После того, как Арт ушел к себе, не знаю сколько времени я пролежала, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь бороться с сжимающей сердце болью. Кто бы подсказал, сколько успокоительного надо выпить, чтобы не тронуться.

— Я подумал, может, сходим куда-нибудь, — говорит Шон, касаясь моего лица рукой. Его пальцы жесткие и шершавые, а прикосновение слишком тяжелое – не сравнить с ловкими движениями, что я помню. — Отвлечёшься немного.

— Да, конечно.

Шон целует меня в лоб и обнимает так, как делает обычно, крепко подминая под себя. Его широкие руки словно прутья клетки, охраняющие маленькую птичку. Если бы я могла почувствовать хоть часть того, что ощущала во снах, вероятно, смогла бы перевести наши отношения на следующий уровень. Но чем дальше я об этом думаю, тем сильнее внутри распускается новое чувство. Трепещущее, бессильное, едва-едва родившееся, что слабо бьется в глубине грудной клетки. И оно не о Шоне.

Есть вещи, которые не забываются, как бы старательно их не уничтожали, не вытравляли из памяти. Они оставляют отпечатки настолько глубокие, что их невозможно стереть. Все, что рождается в сердце, навсегда в нем и остается.

Шон поворачивается на бок и пристраивает голову рядом с моей. Я беру его за руку, осознавая, что жизнь с ним, наверняка, выбрала сама. Прикрыв глаза, я могу вплоть до мелочей представить наш дом с поросшим вьющимся кустарником забором и крепкими стенами. Сад с магнолиями, а в центре маленький пруд. По вечерам мы бы болтали за сытным ужином, делились планами на будущее, планировали отпуск. У нас наверняка родилась бы пара прекрасных детей. И чем дольше я думаю об этом, чем больше стараюсь полюбить его так, как он заслуживает, тем сильнее осознаю, что ничего не выходит.

Разглядывая его идеальное лицо, касаюсь волос, подбородка, плеча и понимаю, что на этот раз мне не нужен спокойный очаг, я хочу живой костер… Я должна вернуться туда, где все началось, и разобраться в собственном прошлом, а потом рассказать Шону всю правду о себе и парне, что никак не покидает мое сердце, и если его планы на мой безымянный палец после этого изменятся — я верну ему кольцо.

Долгое время я лежу без сна, прислушиваясь к шагам и шорохам из гостиной, а потом, свесив ноги, осторожно выскальзываю из постели. Шон спит, шумно выдыхая. Его лоб нахмурен, отчего он кажется еще более серьезным, чем есть на самом деле. Спокойный и невозмутимый, как горный ледник, чья мощь не поколеблется, даже если вокруг бушуют разрушающие ветра.

В темноте на цыпочках я подхожу к самодельному стеллажу, рассматривая коллекцию книг, уместившуюся всего на одной полке. Беру роман в тонкой обложке, порядком поистершейся по краям, а значит, зачитанный до дыр, и бесшумно выскальзываю в коридор.

Закрыв за собой дверь в спальню, открываю первую страницу. «Любовь и предательство». Подойдет, скоротать пару часов и отвлечься.

Сквозь окно прорывается уличный мрак и, устроившись на подоконнике прямо под светильником, я погружаюсь в книжку, но спустя пару минут понимаю, что читаю один и тот же абзац уже в третий раз. Длинные предложения никак не желают укладываться в голове, а мысли бумерангом возвращаются к Таю, заставляя снова и снова задаваться вопросом, почему я вернулась к отцу. Ведь писала, что никогда не приеду обратно. Записанная в письме история вошла в меня, как стрела, и теперь, застряв внутри, не дает вдохнуть без боли.

Окончательно убедившись в бесполезности затеи с чтением, я захлопываю книжку и собираюсь пойти спать, но останавливаюсь возле лестницы, прижимаясь щекой к стенке. Ник сидит в гостиной, закинув ноги в кресло, на коленях у него тоже книга, только в отличие от меня, он ей полностью поглощен.

— Что читаешь? — вырывается до того, как я успеваю себя остановить, ведь мы теперь не разговариваем.

Ник стягивает капюшон и бросает на меня взгляд исподлобья.

— Опять ты, — ворчит он. Не слишком рад меня видеть, но и удивленным не выглядит тоже.

— Опять я.

Темные брови изгибаются дугой, когда я присаживаюсь на диван напротив. Теперь я вижу, он не читает, а рисует, используя медицинскую энциклопедию как подставку под блокнот. Определенно, это не то, что я ожидала.

Ник отодвигается, поправляя книгу, чтобы я не смогла разглядеть, чем он занимается. Но я уже все видела. Он явно не хочет ни с кем разговаривать, и не то чтобы я его обвиняла.

Я беспокойно выкручиваю пальцы, прежде чем продолжить, потому что в голове словно из ниоткуда, из возникшего между нами напряжения и дрожащего натянутой струной воздуха, рождается граничащая с сумасшествием идея. Безумная, как и мы оба, но я цепляюсь за нее, как за канат, заброшенный в глубокую яму.

Ник был прав насчет нашей схожести. Есть лишь один человек, которому я могу рассказать все сейчас. И он поймет. И даст Бог, чтобы моей смелости и способности убеждать оказалось достаточно.

— Ты рисуешь? — осторожно спрашиваю, выдержав паузу.

— Нет, — отрезает Ник, пристально сосредоточив взгляд на книге и даже не поворачиваясь в мою сторону.

Что ж… Исчерпывающе.

Он снова уходит в себя, куда мне точно нет дороги. «Пока», — мысленно поправляю я.

— Не знала, что ты умеешь.

Ник кривится. Я действую ему на нервы, и это ясно как божий день. Он отодвигается, явно не желая, чтобы его беспокоили. Я же опускаю глаза и смотрю на остывший кофе на столике и лежащий рядом бумажный пакет с логотипом пекарни, в которую мы заглядывали пару дней назад.

— Это у тебя круассан?

— Да.

— Можно? — медленно веду я свою игру. Ник не хочет продолжать беседу. Но я не намерена отступать. Нужно лишь правильно забросить крючок. — Круассан называют королем английской выпечки!

Ник недовольно хмыкает:

— Это французская выпечка, вообще-то.

«Великолепно! — думаю я, ухмыляясь. — Не только ты умеешь читать других, засранец!»

— Они еще в восемнадцатом веке появились, в Париже. Это вы, англичане, только и можете похвастаться разве что мерзким склизким пудингом, — сердито цедит Ник, будто не мы виноваты в наших бедах, а европейские пекари. Я едва сдерживаю улыбку.

— А как же Баноффи, Трайфл, булочки Челси? — предлагаю я.

— Вряд ли за пределами Британии кто-то знает, что означают эти слова. А Бриошь, Макарон, да в конце концов французский багет — их знают в любой точке мира.

Я пытаюсь всеми силами сохранить серьезное лицо, открываю книгу и, изобразив поражение, делаю вид, что собираюсь читать. Теперь мы оба молчим.

— Можешь взять половину, — спустя пару минут внезапно предлагает Ник, толкая пакет через стол. — В качестве извинения.

Мой рот открывается и замирает. Я поднимаю глаза, надеясь поймать его взгляд, но он сосредоточенно что-то царапает карандашом на бумаге.

— Извинения? — не поверив собственным ушам, уточняю я. — Это что-то новенькое. Если честно, Ник, последнее время ты заставляешь меня волноваться, а это говорит о многом, потому что я вроде как уже привыкла к твоим закидонам. Если ты сейчас еще и в сожалениях рассыплешься, я решу, что мир совсем сошел с ума.

Он поднимает руку, негласно затыкая мне рот.

— Успокойся. Я не собираюсь душу тебе изливать. Просто хочу сказать, мне жаль.

— Что скрыл от меня письмо?

— Что был таким засранцем в детстве.

— Ты и сейчас не сильно изменился.

Кажется, Ник пытается сдержать улыбку.

— А ты не умеешь принимать извинения.

Судя по всему, это не вопрос.

— А ты не умеешь как следует извиняться, так и будем констатировать очевидное? — Я беру круассан, откусываю огромный кусок и бормочу, даже не пережевав: — Вообще-то я по делу пришла.

Ник поднимает на меня глаза. Под ними залегли глубокие тени то ли от недосыпа, то ли от постоянного самокопания. Он откладывает блокнот в сторону, явно заинтересованный моими словами.

— На конверте есть адрес, — торопливо выкладываю я, стряхивая с груди крошки. — Тай снимал почтовую ячейку в городе, где расположен тот самый Эдмундс. И я подумала, может, стоит съездить туда и проверить? Глупо не использовать эту возможность.

Ник вырывает из блокнота лист и, скомкав его, бросает в камин. Огонь тотчас принимается поедать свежую добычу, а я с сожалением понимаю, что так и не узнала, что именно Ник рисовал.

— Я хочу, чтобы ты поехал со мной, — произношу я так быстро, словно одно длинное слово.

— Зачем?

— Ты мне должен.

— Смешно. Оформи письменную жалобу.

Я впиваюсь в него взглядом, рассчитывая на то, что мне перепадет хоть капля раскаяния или сожаления, но тщетно.

— Я не могу объяснить, — добавляю неуверенно. — Это понимание рождается внутри, словно я просто знаю, что должна так поступить, без причин и мотивов. Как птицы чувствуют, что с приходом холодов нужно лететь на юг. Кажется, он хочет, чтобы мы поехали туда…

— Кто хочет? — перебивает Ник.