Виктория Побединская – Осколки (страница 23)
Он резко разворачивается. Сделав подсечку, сбивает Шона с ног, и когда тот оказывается на земле, заносит ботинок прямо над его пахом, но вовремя останавливается.
— В самое больное место — самое то для тебя.
Ник подает Шону руку, помогая ему подняться с земли, и они оба отряхивают куртки от снега. Шон выглядит раздраженным, но умело это прячет.
— Спасибо, — неуверенно улыбнувшись, благодарю я.
Ник пожимает плечами, его лицо вновь становится безучастным, он просто разворачивается и уходит.
— Пожалуйста.
Пожалуйста? Я с замиранием сердца смотрю ему вслед.
Нет. Это не Ник. Это оболочка того раздражающего засранца, которым он был раньше.
***
— Виола, идем, где ключи? — Шон завязывает ботинки, а я все еще копаюсь у выхода. Сегодня наша с ним очередь ехать за продуктами.
— Я не знаю, спроси у Арта, он брал машину в тот раз.
— Арт, где ключи? — приоткрыв дверь, кричит Шон в кухню.
— У Ника, — отвечает тот.
— Я наверх, забыла свой телефон. — Шон обреченно вздыхает.
— Ключи там заодно глянь, — просит он.
Я вприпрыжку поднимаюсь по лестнице. Попадая в комнату парней, осматриваюсь, но ни на столе, ни на тумбочке не нахожу. Видимо, Ник засунул в карман. Разворачиваюсь и, схватившись за ручку, собираюсь закрыть дверь, как вдруг замечаю лежащую на кровати куртку, из внутреннего кармана которой торчит конверт. Письмо?
Мне так сильно хочется узнать, что в нем, что, кажется, даже кожа начинает зудеть от предвкушения. Я делаю шаг вперед, борясь с собственной совестью.
Знаю, что не должна… И Ник меня убьет… Но он и не узнает.
Осторожно вытаскиваю конверт, и мое сердце замирает, потому что на нем написано мое имя. Получатель — Тайлер Ламм. Что мое письмо к Тайлеру делает у Ника?
Я приглядываюсь к потертому почтовому штампу: краска уже выгорела, но дату еще возможно рассмотреть. Январь этого года. Одиннадцать месяцев назад.
Дрожащими руками разворачиваю сложенный вчетверо лист бумаги и начинаю читать…
Письмо номер Восемь
Дорогой Тай!
Все-таки ты раскололся! Я знала, что не может все быть так просто! Где-то же ты должен был его раздобыть, мой адрес. Я до сих пор улыбаюсь, когда вспоминаю, что вы выкрали его из кабинета отца. Ну ладно, пусть не совсем выкрали… вечно я приукрашиваю ситуацию. Пусть это был всего лишь Ник, увидевший конверт на папином столе. Но я рада, что ты меня нашел. Ты чувствуешь, как я улыбаюсь, Тай?
Хорошо, что с парнями все в порядке. Я скучаю по ним. Не по всем, естественно. Больше всего, конечно, по тебе.
Ты опять спрашивал, вернусь ли я… но, честно говоря, я до конца сама не знаю ответа на этот вопрос. То лето повлияло на меня слишком сильно. Когда вспоминаю, меня до сих пор трясёт. Наверное, я слишком долго держала все в себе. Но сейчас я хочу рассказать.
Первое воспоминание об Эдмундской школе у меня связано с тобой, Тай. Помнишь тот день, когда мы встретились на лавке возле твоего приюта? За год до этого моя жизнь превратилась в один сплошной ночной кошмар, который не прекращался ни на минуту, потому что мама заболела. Я отчетливо помню тот самый день. День, когда мой мир рухнул.
В палате было почти темно, мы зашли туда вместе с отцом. Я понимала, что он приехал не просто так. Знала, что мама уже не поправится. Знала почти с самого начала.
Она лежала с закрытыми глазами, практически не дыша. Можно было подумать, что она спит, и я подошла и взяла ее за руку. Крепко зажала ладонь, повторяя про себя только одну фразу: «Я не смогу тебя отпустить, мам».
— Виола? — Это был мамин голос, но не такой, каким я его помнила. Он стал слабым и тихим, слова почти не разобрать.
— Мам? — сказала я. — Папа приехал, как ты и просила.
— Здравствуй, Фрэнк, — тяжело вздохнула она. Отец подошел ближе, опустив взгляд.
— Прости, Лин. — Он взял ее тонкую ладонь в свою. Не знаю, за что конкретно извинялся, но в моих воспоминаниях не было картин, где они когда-либо держались за руки.
Мама на мгновение открыла глаза и посмотрела на нас. А потом снова закрыла. И я знала: все разрешится в эти часы.
И я вынесу. Выживу. Выдержу ради нее.
Я склонилась к маме и обняла ее. В последний раз почувствовав, как обнимают тонкие, худые руки, которые раньше были такими красивыми и мягкими. Она ничего больше не говорила, просто прижимала меня к себе.
— Береги ее, ладно? — тихо обратилась она к отцу. Он кивнул, а я продолжала смотреть в окно, где привычный серый дождь царапал стекла. И тогда я поняла, что ненавижу дождь.
Воспоминания прорываются, словно подснежники из-под корки льда. Возвращается ее лицо, усыпанное такими же, как и у меня, веснушками. Она грустно смотрит на меня с порога. В ее руках медицинские снимки.
Я не могу спасти маму! Не могу спасти!
Глаза наполняются слезами. Они бегут по щекам, и я не в силах их остановить. Даже вытереть не могу, все еще дрожащими руками сжимая письмо. В горле рождается низкий стон, переходящий в беззвучный плач, а потом в один долгий бессловесный вопль. Но я продолжаю читать…
Я не знаю, сколько прошло минут, часов, дней. Все дальнейшие события слились в один общий поток. Людей, документов, соболезнований. Отец мелькал туда-сюда, решая накопившиеся дела: занимаясь похоронами, продавая дом, забирая мои документы из школы. Я думала, буду жить с ним, но он покачал головой.
— В Эдмундсе учатся только мальчишки, — произнес, закидывая вещи в багажник машины. — Это военная школа, Ви. Я устрою тебя в лучший женский пансионат страны. Лето можешь провести со мной, если захочешь.
Мне было все равно.
— Да, и когда приедем, то лучше, если ты будешь называть меня как все: «сэр».
Я опустила взгляд на подлокотник, принявшись ковырять расходящийся шов на ткани.
— Хорошо, сэр.
Он отклонился на кресло, тяжело вздохнув и потирая подбородок. Я так ждала хотя бы одной эмоции на его лице, хоть каплю искренности в словах, но он промолчал. А потом просто завел машину.
А дальше была дорога. Долгий путь, проходивший в молчании. О чем нам было говорить? Я не жила с ним столько лет. Если он и спрашивал что-то, то все вопросы были формальными, и мне не доставалось ничего, кроме вечно нахмуренных бровей.
Мы остановились перед одноэтажным старым зданием. Я вышла из машины, так как внутри была жуткая духота, и села на лавку, откинувшись назад, в тень.
— Виола? — позвал отец. Но я не обернулась. — Мне надо забрать бумаги на одного мальчишку. Это займет максимум час.
Я едва слышала, как он закрыл машину и ушел. Не обратила внимание, что кто-то сел рядом, пока ты не заговорил.
— Тайлер, — сказал ты, снял рюкзак и закинул его на колени.
— Виола.
— Ну и куда мы двигаем теперь? — Твои слова прозвучали, как вызов.
— Понятия не имею, — ответила я.
— Они считают, что другая школа сможет меня удержать. Ну-ну. Жалкие идиоты.
— Удержать? — переспросила я.
— Моя мама погибла. Младшая сестра тоже. — Твой тон был как лед. — Только из-за этого они относятся к моим выходкам снисходительно. И это бесит еще больше!
На секунду я ощутила, будто от тебя вот-вот полетят раскаленные молнии, словно ты решил схватить сам воздух и от злости разорвать его на части.
— Нет таких стен, которые меня сдержат. Пусть хоть в третий детский дом отправляют, я все равно сбегу.
— Моя мама тоже умерла. Неделю назад.
Не знаю, зачем я сказала это. Может, хотела поделиться с тем, кто понимает, а может, просто с языка слетело. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, освященные высоким дневным солнцем. Никто не хотел первым отводить взгляд.