Виктория Победа – Уроки вежливости для косолапых (страница 73)

Сообразительный все-таки мальчишка.

— Не попало, просто вспомнила…

— Что-то плохое? — искренне, и в глаза мне заглядывает.

— Нет, наоборот, хорошее.

— А почему плачете тогда? — следует вполне логичный вопрос.

Усмехаюсь, моргаю несколько раз.

Почему…

Дура потому что отбитая. Потому что позволила куску дерьма себя сломать, заставить сомневаться, подстраиваться. Потому что слушала не тех людей, собственных родителей в том числе, потому что поверила в свою никчемность и несостоятельность. Потому что дала лишить себя поводов для радости и вот этого счастливого блеска в глазах, что сверкал с каждой фотографии.

Вот почему.

Ничего из этого я, конечно, не озвучиваю вслух.

Незачем это на ребенка вываливать. Достаточно уже того, что вывалила на его дядьку.

Вывалила и как будто наконец сбросила с плеч тяжелую ношу, что висела на мне мне неподъемным грузом долгие годы.

— Марина Евгеньевна?

— Все хорошо, Саш, просто ностальгия.

— Я сделаю вид, что поверил, только не плачьте больше, пожалуйста.

Я смеюсь в ответ на это по-детски наивное замечание. Смотрю на этого тринадцатилетнего мальчика и отчасти вижу в нем отражение Миши. Есть у них что-то общее. То ли его воспитание сказывается, то ли дело в генах, не знаю.

Меня захлестывают эмоции, улыбаюсь и, кивнув, притягиваю Саньку к себе.

Он меня в ответ обнимает.

Сидим так несколько секунд.

— Так, давай собирать оставшиеся вещи, скоро грузчики приедут и Паша — успокоившись, размыкаю объятия и резко встаю с кровати.

Вопрос с переездом был почти решен, осталось только вещи перевезти.

Всю неделю мне было некогда, да и попросту лень. После рабочего дня хотелось нежиться в кровати, а не собирать вещи. Потому это дело было отложено до ближайших выходных.

Миша предлагал нанять людей, я категорически отказалась. Некоторые вещи я предпочитала собирать исключительно самостоятельно. Помочь вызвался Санька, а Буров рванул на базу, работа его никак не хотела отпускать.

Расширение базы требовало его практически постоянного присутствия, так что почти всю неделю он проторчал там.

Забота о Саньке легла на мои плечи, что мне, конечно, было в радость.

Всего за неделю мы очень сблизились. Казалось, этот мальчишка в моей жизни был всегда.

В общем, переехала я, можно сказать, сразу после возвращения в город.

На работу приезжала вместе с Санькой и всякий раз встречала кого-то у входа.

Так что новые слухи расползлись очень быстро. В лоб мне коллеги вопросов не задавали, но постоянно косились и судачили за спиной.

Коллектив гудел, по словам Тоньки, которая только подливала масла в огонь.

Я не препятствовала, Тоня развлекалась.

В целом все складывалось хорошо.

— Марина Евгеньевна.

— А?

— Я говорю, там Пашка подъехал, поднимается с мужиками уже. Коробки можно относить вниз?

— Да, — спохватываюсь, — да, конечно.

— Угу.

Осматриваюсь в опустевшей квартире, кошусь на свою кровать, недавно ставшую предметом нашего с Мишей маленького спора.

Улыбаюсь, вспомнив о его неприкрытых намеках и чувствую себя абсолютно счастливой. В груди разливается почти забытое ощущение, то самое, из моего прошлого.

Когда последнюю коробку выносят из квартиры, грустно окидываю ее взглядом.

А ведь я искренне считала, что состарюсь здесь в полном одиночестве.

Вздыхаю, отбрасываю глупые мысли, пообещав себе больше к ним не возвращаться, и выхожу из квартиры.

Не успеваю повернуть ключ в замке, как в кармане начинает вибрировать телефон.

Мысленно улыбаюсь, уверенная в том, что звонит Буров. Однако, стоит мне вынуть телефон и взглянуть на экран, как улыбка тотчас сползает с моего лица.

Надпись “Мама” отражается на экране и я невольно с силой сжимаю мобильник в ладони.

Стиснув зубы, убираю телефон в карман.

Она уже несколько дней звонит беспрестанно. Я даже порывалась взять трубку, но Миша запретил. Вовремя вмешался.

Я с ним согласилась.

На этот раз ее упорство достигает своего пика и я не выдерживаю.

— Да! — получается слишком резко, но я не испытываю за это ни капли вины.

— Ну наконец-то, ты почему трубку не берешь?

— Потому что я занята и потому что я не хочу разговаривать.

Наверное, впервые в жизни, даже несмотря на все случившееся, я позволяю себе этот раздражительный тон в отношении матери и не испытываю ничего, вообще ничего.

Ни чувства вины, ни желания быть понятой, ни потребности в поддержке. Ровным счетом ничего, кроме жгучего раздражения и желания поскорее повесить трубку.

Мама тоже теряется, замолкает.

В трубке повисает тишина.

— Ты что-то хотела? — спрашиваю устало.

— Поговорить, — ее интонация меняется, исчезают обвинительные нотки.

— Мне кажется, все уже давно сказано.

— Марин, — на удивление спокойно, — давай просто поговорим, в конце концов, не чужие ведь люди.

— Ты об этом должна была вспомнить, когда вставала на сторону Вадима, — цежу ядовито, выплескивая вслух обиду.

Из трубки раздается тяжелый вздох.

— Ну и что, ты теперь до конца жизни будешь нас всех наказывать? Я прошу просто поговорить.

Прикрываю глаза, считаю до трех.

— Мне пора, мам.