Виктория Победа – Училка и мажор (страница 54)

—Он смотрит на тебя как на божество, как он может быть против, Василисушка, ну ты чего так громко думаешь глупости всякие?

Глупости, конечно, глупости. Рука сама собой опускается на живот, я сдержанно улыбаюсь и выхожу в каком-то коматозе. Иду чисто на автомате, пока в очередном переулке меня не перехватываю со спины, затыкая рот кляпом. Кричать и сопротивляться не могу, меня надежно пригвождают к чему-то твердому и завязываю глаза.

Паника стучит молотом в висках, а во рту образовывается сахара. Мне страшно, так страшно, что хочется вернуть время вспять сесть и допить тот чай, от которого меня тошнило.

В голове кричу «Рустаааам», но слишком поздно.

46. Правда бывает болезненной, так лучше жить в неведении?

ГЛАВА 46

БЕЛЫЙ

Меня бесит, что он имеет хоть какие-то дела с моей женщиной за моей спиной. По факту бесит, я ему не доверяю и не хочу, чтобы он даже смотрел в ее сторону, не то, чтобы там что-то решал или лишний раз маячил. Баста! Я и не думал, что меня может обуять такая злость, что меня настолько сильно накроет, что аж в горле пуль стучать будет от нервов, сковавших тело. Не думал и не гадал, а когда все обрушивается, я не нахожу ничего лучше, кроме как выпустить зверя на волю и позволить ему чувствовать это. Просто позволить ощутить весь глобальный пиздец, что свалился мне на голову.

Иду к финику, нет, несусь к нему, а сам параллельно звоню Белову, чтобы точно знать, куда ехать.

—Ты где? — без приветствия кидаю злобно, в ответ звучит сдержанный смех, раскатистый.

—Ясно, ты уже в той кондиции, чтобы поговорить. Я боксирую в знакомом нам с тобой клубе.

Че? Он поехал к крестному? Да ладно, неужели помирились? Знать бы еще, чего поругались, было бы бесценно, хотя чего там знать, просто мой батя мудак, на этом, пожалуй, можно и закончить причины для ссор. Но не для этих двух, которые знали друг друга с пеленок, причина «мудачетсво» точно не причина, и если они на целый год затаили друг на друга обиду, то дело пахнет жареным, паленым, сожженным.

Ну ладно, тем лучше. Сразу получит в табло по-профессиональному.

В самые короткие сроки добираюсь до нужного места, паркуюсь и захожу внутрь, а там стоит мэр и боксирует на груше, рядом с ним крестный, о чем-то вещает ему. То есть проблем в раю больше нет?

Увидев меня, Ваха хмурится, кивает на свободный ринг и указывает на перчатки, но я не вижу и не слышу сейчас ничего, точечно у меня одна лишь цель — Белов.

—Ты какого хера без моего ведома с моей женщиной какие-то дела имеешь, а? Ты не смей к ней вообще подходить! — толкаю мэра со спины, а он резко разворачивается. Взгляд спокойный, словно ничего не происходит, в то время как меня выворачивает наизнанку. Мне это чертово спокойствие уже поперек глотки стоит, особенно когда меня, например, разрывает на части от гнева.

Белов снимает перчатки, поднимает на меня взгляд и также спокойно отвечает:

—Если бы я все проблемы решал, как ты, то сейчас я бы не был там, где я есть. Предлагаю спокойно поговорить.

—Я не хочу тебя видеть. Но сейчас ты выслушаешь меня и зарубишь у себя на носу, что Василиса — это моя, бля*ь, зона ответственности, и не смей тыкать свой нос, куда тебя не просят, ясно тебе? Увижу просто рядом с ней — переломаю ноги, будешь на коляске на работу ездить, — подхожу ближе и толкаю мэра в грудь, а тот в ответ только смеется, хрипло и надсадно.

—Давай пари, если на ринге победишь ты, так и быть, я больше не буду вторгаться в твою жизнь и жить Василисы. Если я уложу тебя на лопатки, то после мы поговорим нормально и без прикрас. Что скажешь, сын?

—Не смей называть меня сыном и не смей ставить мне условия, ты не имеешь никакого права на это! — шиплю, тыкая пальцем в грудь.

Разворачиваюсь и ухожу, но в спину летит ядреное:

—Испугался? Бывает. Все мы знаем, что я лучше в этом деле. Ученик пока не превзошел учителя.

Останавливаюсь. Меня нельзя брать на слабо, никогда нельзя, потому что я тогда срываюсь, окончательно теряю себя, чтобы доказать в первую очередь самому себе, что мне не слабо.

—Ты будешь полировать пол, — выплевываю, беря у Вахи перчатки.

—Вы как в детском саду, еще выясните, кто дальше писает в горшок, — недовольно бурчит мужчина, пока я скидываю с себя верхнюю одежду, устремляясь на ринг. Совсем как раньше. Мы ведь так и проводили субботние вечера, ставили удары, тренировались, отжимались от пола. Приходится насильно вытолкать эти воспоминания из памяти.

—Выпусти пар, тебе полегчает, — Белов заходит на ринг и раздает никому ненужные советы. Зрение становится каким-то точечным, я вижу одну цель, натягивая на руки перчатки.

—Пошел к черту со своими советами.

Прямо сейчас я против воли все равно делаю то, чему он меня научил, потому что я охереть какой хороший ученик. Удар, еще, еще. Либо я и правда так хорош, либо он просто позволяет мне метелить его морду, на которую так ведутся бабы. Хук правой прилетает мне в ответ быстро. Недолго музыка играла, зрение на пару минут меня подводит, но я вовремя отражаю очередную атаку и даже наношу удар. Последующие слова вылетают изо рта самопроизвольно:

—За то, какой ты мудак. За маму, — очередной удар, который отражается Беловым мастерски, но я тоже не лыком шит.

—Ты имеешь право, как сын своей матери, ненавидеть меня. Но что насчет меня? Я не убивал ее, и я твой отец, моя точка зрения не в счет?

Очередной удар прилетает по челюсти, сильно, но мне даже приятно.

Меня откидывает в сторону, но я встаю обратно в стойку.

—Она мертва, а ты живешь и продолжаешь радоваться этой жизни, так что да, не в счет. У меня нет отца!

—Ударь меня сильнее, как тебе хочется, только на самом деле ты понимаешь, что твоя злость на меня не имеет смысла, твою мать все равно не вернуть, а я не причастен к ее гибели, потому что я, бля*ь, от этой гибели ее спасал столько раз, что пальцев на руках и на ногах не хватит пересчитать! Если бы не я, не было бы и тебя! Вот и знай теперь правду, что ты живешь только благодаря мне и тому, то я вовремя явился в больницу и увез ее с аборта! Ненавидь меня за то, что я тебя слишком люблю!

Мир словно останавливается. Я застываю на месте, прокручивая слова отца снова и снова. Дышу тяжело, он тоже. Взгляд не сводит с меня.

Что от только что сказал?

—Ты лжешь, — резюмирую его бред.

—Ты ведь знаешь, что нет, — хмурится и изгибает черную бровь. Вся его поза сейчас — протест.

Я стягиваю с себя перчатки, устало сажусь на ринг и прикрываю лицо руками. Господи, это неправда. Просто он снова пытается выйти сухим из воды, но есть в этом и другая сторона — Белов никогда не лжет, он может не рассказать, но правда всегда у него во главе стола.

—Она меня любила, она бы никогда… — шепчу не своим голосом, вообще не верится, что мы сейчас на полном серьезе обсуждаем это. Моя мать никогда бы…даже не подумала бы о таком.

—Она тебя любила, верно. Ты для нее стал центром вселенной, вокруг которой она вращалась. Но есть очень много того, чего ты не знаешь, и чего я бы не хотел, чтобы ты узнал. Но раз иначе у нас не получается, я вынужден сказать тебе то, что могу. Или должен, чтобы сохранить своего сына. Если ты думаешь, что жить в мире, где твой ребенок тебя ненавидит — это круто, то ничерта подобного.

Вокруг нас становится слишком тихо. Я поднимаю голову и понимаю, что в зале мы одни. Ваха ушел, вместе с ним ушли и те немногие, что тренировались в общем зале. Сейчас мы тут одни. Мэр протягивает мне руку, но я, чертыхаясь, поднимаюсь сам. Бровь саднит и губа тоже, расхерячил знатно.

Встаю лицом к лицу и проговариваю по слогам:

—Почему я должен тебе верить?

—Потому что я твой отец, ты можешь попробовать меня выслушать, — Белов стягивает перчатки, идет к стойке и берет два полотенца, одним вытирается сам, а другое вручает мне, а потом указывает на барную стойку, что стоит недалеко от ринга. Ноухау от Вахи, сначала подраться, потом нализаться — все проблемы решены, и что самое смешное, за этим сюда и приходят.

Белов подходит, берет бутылку дорогущего виски и разливает в два бокала.

—Начну с того, что в своей жизни я любил только раз, и это не твоя мама, — он бросает на меня печальный взгляд, а затем делает жадный глоток янтарной жидкости.

—Открыл Америку через форточку, — хмыкаю, откидываясь на барном стуле. Глоток, и обжигающая жидкость скользит по горлу.

—Твоя мать меня любила сильно, так, как я того явно не заслуживал, но любят ведь не за что-то, а вопреки, да? Наши родители дружили, я тогда…был в отношениях с другой, хотел сделать ей предложение, — печально улыбается, а затем добивает остатки, прищуриваясь, словно эти воспоминания причиняют ему боль.

Надо же. Это что-то новенькое, видеть на лице отца эмоции, на лице, которое всегда было лишено любых проявлений чувств.

—Но жизнь — сука, сын. С твоей мамой у нас случился один раз, за который я не горжусь. Я тогда проживал свою трагедию и нализался, как скотина. На утро застаю ее в обнимку с собой. Конечно, твою маму я знал до всего этого, видел, что она проявляет ко мне внимание, но она была младше, и я совершенно не чувствовал подобного в ответ. Ей шестнадцать, мне восемнадцать, но мои мысли были заняты другой, примерно так же заняты, как твои мысли заняты Василисой. Через месяц выяснилось, что Азиза беременна, я сказал, что буду помогать. Отказ многих не устроил, случилось несколько очень грязных событий, и я принял решение жениться. Насчет аборта…это была явно манипуляция, она тебя любила, но тогда я не мог быть так уверен в этом и полагаться на авось. Так что перед браком я заранее оговорил рамки, за которые выйти не смогу. Первое, я волен делать, что хочу. Второе, я буду обеспечивать ее и сына, третье, я обещаю сохранить ее репутацию как матери, так и жены. Все три пункта я выполнял. Но женщины существа, живущие эмоциями. Она думала по-своему, что стерпится и слюбится. Как жена и мать она была безупречной. Успевала с тобой маленьким, готовила и убирала, несмотря на то, что к ее услугам были лучшие няньки и клининговые агентства. Нет, с тобой она занималась сама, с упоением и при этом не была уставшей. В своих попытках сделать из нас нормальную семью она прибегала к разным средствам, я не буду тебе это описывать, но просто поверь мне, женщина, живущая в нелюбви, будет страдать, как бы хорошо к ней не относились, а я забрасывал ее деньгами и подарками, но так и не смог дать то, что ей было так необходимо. Ты для меня был отдушиной, но были и другие дела, которые решать тоже должен был я. Семья Агеевых была не в восторге от нашего брака, ее отец пытался двинуть меня по карьерной лестнице дальше, а я артачился, хотел сам. Его это бесило, но больше его бесил несчастный взгляд дочери.