Виктория Победа – Пленница бандита (страница 24)

Не переговариваясь больше, мы с Борзым вышли из машины и пошли в сторону подъезда. Необходимости в присутствии Тимы как таковой не было, но друг, видимо, боялся, что я не сдержусь и прибью эту дуру ненароком. А мне нельзя сейчас ее трогать, эта тварь должна подписать документы добровольно, а после забрать заявление, которое все еще хранилось в полиции, но ход дела пока притормозили, что, конечно, опять заслуга Борзого.

— В руках себя держи, — повторил Тима перед тем, как нажать на звонок одной из квартир. Я удивлялся его спокойствию, он эту тварь, наверное, больше, чем я ненавидел. Ведь именно он возился со мной, когда эта гадина свинтила, обчистив меня до нитки и оставив в больнице никому не нужного калеку. Я думал, что сдохну, я хотел сдохнуть, потому что впереди ничего хорошего не маячило, только тьма беспросветная. И, если бы не Борзый, дежуривший возле меня днями и ночами, забивший на сон, еду и собственные нужды, ставший мне практически круглосуточной сиделкой, лишь бы я не натворил глупостей, я не знаю, где бы сейчас был и был ли бы вообще.

— Да нормально все со мной, не трону я ее, — пообещал я прежде, чем нажал на звонок, а потом добавил, — пока.

За дверью послышалось шарканье ног, кто-то суетливо зашевелился, но открывать двери не спешили.

— Что надо, — раздался голос этой стервы и мне тотчас же захотелось размазать дрянь по стенке. Но я дал себе слово сдерживаться, потому что одну хорошую вещь она все-таки сделала — родила Артема.

— Открывай, поговорим.

— Не о чем нам разговаривать, уходите, или полицию вызову, — она нарывалась однозначно, напрашивалась на то, чтобы я вышиб к хренам дверь и разнес ее жилище, ее не трону, так хоть пар спущу. Потому что с каждой секундой кровь в жилах закипала, а отметка неумолимо приближалась к ста градусам.

— Лина, либо ты сейчас открываешь дверь, либо я звоню пацанам, и мы нахрен ее выбиваем, а потом, когда я до тебя доберусь…

Договорить я не успел, щелкнула щеколда и дверь открылась. На пороге стояла Лина, скрестив на груди руки, и смотрела на меня в упор. Я не церемонился, толкнул ее грубо и вошел в квартиру, следом за мной и Борзый.

— Что ты себе позволяешь? — заверещала бывшая.

— Че ты орешь, как потерпевшая? — я схватил ее и потащил в сторону кухни, что просматривалась из прихожей. О том, чтобы разуться даже не помыслил, ничего, не сломается, уберет потом следы нашего присутствия. Пока находился в прихожей, успел осмотреться. На вешалке весела мужская куртка, на подставке для обуви я обнаружил мужские ботинки. Жила эта тварь с мужиком, что ж, сочувствую. Ему.

— Отпусти меня, ты мне больно делаешь, — зашипела кошка дранная, когда я втащил ее в кухню, настолько грубо и бесцеремонно, что не заметил дверной косяк, в который она врезалась плечом. И вот ни хрена мне не жаль было, убил бы суку, да руки об эту шваль марать не хотелось. И Артему она все-таки мать, пусть и непутевая.

— Ты скажи, бля, спасибо, что жива до сих пор, — выплюнул гадине в лицо и толкнул на стул. — Ты, сука такая, на что рассчитывала? Нахрена все это затеяла? Тебе же ребенок нахер не нужен.

— Я люблю своего сына, я пришла попросить помощи, а ты отобрал его и вышвырнул меня.

Ну надо же, эта мразь еще и актрису включила, да выходило из ряда вон плохо. Тоже мне, звезда Голливуда. Овца дранная. И что я только в ней нашел тогда? Голову вскружила стерва, я же к ее ногам мир готов был положить. Нет, я понимаю, что жизнь с калекой — так себе перспектива. Я бы и не настаивал, не подонок ведь. Но можно же было по-человечески объясниться, а не деру давать с моими бабками. Сам, конечно, дурак, предоставил ей доступ ко всему, что у меня было на случай, если со мной что-то случится. Жизнь у нас тогда неспокойная была.

— Ты, тварь, никого и никогда кроме себя не любила. Ты из меня идиота-то не делай, я, по-твоему, слепой? Не видел, в каком состоянии был мой сын?

— Я… у меня не было денег, я делала для него все, что могла.

У нее даже правдоподобно получалось играть отчаявшуюся мать, если бы я не знал, как оно было на самом деле. Если бы не видел затравленного сына, его неуверенного поведения, опаски во взгляде. Если бы он не спрашивал каждый раз, когда хотел есть и не боялся бы притронуться к еде, пока ему не позволят это сделать. Если бы он не сидел на кухне в самую рань, дожидаясь, пока проснуться взрослые, чтобы поесть, потому что сам попросить боялся, опасаясь нарваться на гнев старших. Это все не игра, не способен четырёхлетний пацан на такое, а вот взрослая прошаренная стерва способна на многое.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пасть свою заткни, пока я не нарушил свое же обещание и не размазал тебя по стенке, — рявкнул на нее не сдержавшись. Она поутихла, вжала голову в плечи и взглянула на меня затравленным взглядом. Невинная овца, мать ее, ни дать, ни взять.

Тима все это время стоял в стороне у стены и буравил мою бывшую взглядом. И будь его воля, он бы ее придушил прямо здесь, на месте, а потом бы прикопал где-нибудь так, чтобы ни одна собака не нашла. Я молча протянул руку другу, жестом указывая на папку с документами в его руках. Он молча мне ее передал, и я швырнул документы на стол перед носом бывшей. Та, хоть и стерва, но не дура, быстро поняла, что к чему, открыла папку и пробежалась по содержимому взглядом.

— Я не буду…

— Ты подпишешь. Признаешь меня отцом. Меня и без тебя признают, у меня есть тест ДНК и столько бабла, что тебе и не снилось, я ни то, что одного мента, я, сука, целый отдел могу купить, и опеку тоже, и вообще нахрен все, что мне будет надо, ты поняла меня, тварь? — я схватил ее за подбородок, больно его сжимая.

— Ты…

— Подписывай и скажи «спасибо», что я тебя родительских прав не лишил. Но лишу, если хоть на секунду, если хотя бы подумаешь о том, чтобы подойти к сыну. А потом я тебя прикончу, а сыну скажу, что пропала без вести, он поймет, со временем, потому что нахрен ему такая, как ты не сдалась. Подписывай, пока я еще добрый. Я ведь и злым быть могу, отдам тебя пацанам, пустят по кругу, а когда они с тобой закончат, ты все равно подпишешь, если от тебя еще что-то останется. Шустрей давай.

— Ты подонок, понял, ты заплатишь.

Она шипела, просверливала меня взглядом, но все равно поставила размашистую подпись на документах.

— И заявление из ментовки заберешь, иначе я и тебя, и мента твоего подвешу, — я собрал документы. Лина молчала, только смотрела на меня, не отводя взгляда. И было в нем что-то, что-то помимо ненависти и негодования, словно какой-то едва уловимый отголосок триумфа.

— И что, не дашь мне его даже увидеть? Я его мать!

— Сука ты подзаборная. А мать у него уже есть.

— Шлюшка твоя? Что, нормальные бабы уже не дают, только шалавы малолетние?

Я сделал шаг к ней и уже практически схватил Лину за горло, потому что никто не смеет оскорблять мою девочку, мою Миру, но Тима вовремя перехватил мою руку и оттянул меня назад, иначе, видит Бог, я бы убил эту тварь.

— Все, пошли, нам здесь больше делать нечего, — он забрал со стола документы и подтолкнул меня к двери. — Заявление, чтобы сегодня же забрала, иначе я тебя выпотрошу, — пригрозил напоследок Лине, и все так же толкая меня к выходу, направился следом за мной.

Хорошо, хорошо, что он был со мной, потому что держать себя в руках оказалось в разы сложнее, чем я себе предполагал. Нутро кричало, что это еще не все, интуиция во всю верещала, что от этой твари жди еще беды, но я старался об этом не думать, эта дешевая шлюха не могла мне навредить. Она лишь надеялась с меня поиметь чего, да не вышло, обосралась. Теперь вот овцу невинную включила, мать заботливую. Но я знал, уверен был, что нахер ей Артем не сдался, и она с облегчением выдохнула, когда избавилась от обузы в лице нежеланного ребенка.

— Домой? — спросил друг, выводя меня из размышлений, когда мы сели в машину.

— Нет, в больницу, в кардиологию, у Миры сегодня консультация.

— Она согласилась? — спросил Тим. Я успел рассказать ему кое-какие подробности о ее состоянии, он переживал не меньше меня за состояние моей женщины. Со своей он пылинки сдувал и понимал, наверное, где-то в глубине души, насколько мне страшно. Насколько страшно потерять свою девочку, ту, что я только обрел. Я же тогда чуть не обоссался от счастья, когда она согласилась на операцию. Я не мог ее потерять, просто не мог.

— Согласилась.

Глава 17

МИРОСЛАВА

— Операция рядовая, организм молодой, на данный момент причин для беспокойства я не вижу, конечно, ваш отказ от лечения привел к определенным последствиям, — врач посмотрел на меня строго, — но пока ничего непоправимого не произошло.

— Мы бы хотели получить более подробную информацию о ходе операции, чтобы понимать, — Леша сжимал мою ладонь в своей так сильно, словно боялся, что, если отпустит, я тут же исчезну.

Он волновался и, казалось, что волновался сильнее меня несмотря на то, что именно мне предстояла операция. Казалось, даже слова ему давались с трудом и каждое ему приходилось подбирать. Сложно было точно сказать, кому из нас придется труднее. Да, оперировать должны были меня, но именно ему предстояло ждать эти несколько часов за дверьми операционной, накручивать себя, переживать. В такие моменты время тянется бесконечно долго и хуже всего то, что ты ничего не можешь поделать. Только поглядывать на часы и пялиться на закрытую дверь.