Виктория Победа – Её несносный студент (страница 2)

Отец рвал и метал, по сей день помню его глаза бешеные, когда я очередной финт с ушами выкинул. Батя орал тогда, как в жопу раненный, а мне плевать было, настолько, что я просто плечами пожал и даже дослушивать не стал. Из правильного ботаника-отличника превратился в мажора пришибленного, со всем вытекающими.

Меня тогда в чувства Славка привела и мужик ее придурочный, но правильный. Челюсть у меня до сих пор удар его помнит, тоже, кстати, очень правильно поставленный. Я тогда на месте охренел, когда по роже получил, не успев увернуться, я даже не помню, когда в последний раз удар пропускал, а тут пропустил. Мужик, в общем-то, оказался профи, я смекнул быстро, зубы стиснул и молчал потом, фраза «я тебе глаза на жопу натяну, если продолжишь мне жену волновать» очень действенной оказалась.

Я успокоился, снова за ум взялся, правда, дыра в груди никуда нахер не делась, а так, в целом, жить можно было. Тогда-то батя и решил меня в Европу учиться отправить, опасаясь очередного срыва. Срыва не было, впрочем, как не было и Англии, в которую они меня с матерью сунуть хотели. Я тогда рогами уперся. Нехер, не надо мне жизни в лучших традициях детей российских олигархов. Белый тогда тоже психанул, нет и все, в общем каким чертом мы пришли к Чехии, одному Богу известно. Предки сдались, в целом, отец был рад довольствоваться и малым.

Он же не знал тогда, что спустя два месяца, Белый психанет вновь и решит вернуться на родину, а я, не будь дураком, тотчас же собрал чемоданы, позвонил деду, чтоб на месте с универом решил, взял все необходимые справки в местном универе, которые, впрочем, здесь никому не упали, потому что дед все решил меньше, чем за пару дней, и, широко улыбаясь, оповестил родителей о возвращении.

Радости отца не было предела, до сих пор нарадоваться возвращению сына не может. Дед говорит, у бати глаз дергаться начал, но это ничего, это нормализуется. Главное, я дома. И, черт возьми, я все-таки рад оказаться в родной дыре. Ладно, не совсем дыре. Вообще не дыре. В общем я рад.

— Даже не обнимешь? — улыбаюсь матери, она-то, несмотря ни на что, отходит быстро.

— Обниму, конечно, — мама улыбается в ответ, обнимает меня, качая головой и сетуя, какой я все-таки дурак.

— Хоть бы поинтересовалась моим полетом и самочувствием, — смеюсь, пока мать возмущается моим поспешным решением и ребяческим поведением.

— А чего им интересоваться, когда ты здесь и сияешь, как хорошо начищенный самовар, — справедливо замечает мать, входя в дом.

Плетусь за ней со своим большим чемоданом.

— Отца нет? — спрашиваю, осмотревшись в гостиной. В доме тихо, только со стороны кухни доносится голос Тамары Васильевны — нашей местной Фрекен Бок, отчитывающей Ольку, помощницу свою. Мне порой даже жаль девчонку, ни дня без нагоняя у нее не проходит.

— Дома, — отвечает мать, и вздыхает тяжело, — в кабинете с утра сидит, идиот упрямый, — в выражениях маман никогда не стесняется, что на уме – то и на языке, отец привык, слегка поседел за годы супружеской жизни, но привык.

— Ясно, — пожимаю плечами, — я в душ быстро и спущусь.

Поднимаюсь на второй этаж, туда, где расположены спальни и кабинет отца. Отца, ожидаемо, по пути не встречаю, видно сидит себе, дзен познает, перед встречей с любимым сыном. Ну пусть познает.

Мне в общем-то фиолетово, что он по этому поводу думает, пусть хоть бесконечно дуется, я своих решений не меняю. Раз уж вернулись домой, здесь значит и останемся.

Душ я принимаю быстро и, облачившись в чистую домашнюю одежду, спускаюсь вниз. Отца все также не наблюдаю. В кухне только суетящаяся Олечка, пугающая Тамара Васильевна и мама. Две последние о чем-то мило беседуют, но замолкают сразу, как только в кухне появляюсь я.

— Кормить-то будете? — усмехаюсь, осматривая трех женщин.

Олечка краснеет густо, смешная она все-таки. Откуда-то из глубинки к нам приехала, то ли троюродная, то ли еще какая, племянница Тамары Васильевны, седьмая вода ни киселе, в общем. Хорошая девчонка, пугливая, правда, нелюдимая и молчит все время, только на вопросы коротко отвечает.

— Ты еще больше стал, что ли.

— Вам кажется, теть Том, — смеюсь, обнимаю женщину.

Она мне как вторая мама, с детства меня знает и воспитывает, сколько себя помню, столько она у нас работает. Теперь вот вместе с Олькой, потому что дом все-таки не наша трешка, пусть и крупная.

­— Хмм, — за спиной раздается глухое покашливание.

Оборачиваюсь. Отец все же решил почтить нас своим присутствием. Говорить не торопится, меня взглядом только буравит.

— Че, даже не поздороваешься? — пожимаю плечами, протягиваю отцу руку.

Он не особо торопится ее пожимать. Отношения у нас с ним испортились после того случая в лицее, когда я осмелился ему угрожать. Отец мне до сих пор мои закидоны простить не может, да и гордость я его порядком задел. А не нужно было мою женщину оскорблять, пусть даже она так и не стала моей.

В груди опять противно ноет от одного лишь воспоминания об Александровне.

— Я все еще надеюсь, что ты возьмешься за голову и передумаешь, — наконец произносит отец, пожимает мою руку и, не глядя на меня, идет к столу.

Индюк упертый, да только я вот точно такой же. Характером-то я в него.

Олечка с Тамарой Васильевной предусмотрительно исчезают из кухни, чуя надвигающуюся бурю, мама поджимает губы, садится за стол рядом с отцом, но ничего не говорит, видно, что сдерживается. Она тоже не в восторге от происходящего, от отношений между мной и отцом напряженных, но старается в это не вмешиваться. Все же мужики, как-нибудь сами со своими соплями разберемся.

— Не передумаю, — выдаю твердо, понимая, что нарываюсь. Сам же занимаю место напротив отца. Он оотрывает взгляд от своей тарелки, переводит его на меня. — Я приехал насовсем, возвращаться в Чехию я не собираюсь.

Я выдерживаю недовольный взгляд отца, глаза в глаза. Не каждый так может, обычно люди сразу тушеваться начинают, а я могу, с детства, на равных на него смотреть, и, если я что-то решил, значит я решил, и гляделки эти ничего не изменят, он это знает прекрасно, просто смириться не может. Как-никак я сейчас его авторитет подрываю, пусть никто этого и не видит, но батя это дело не любит.

— Ты хоть понимаешь, какую глупость совершаешь? — он все-таки не выдерживает, взрывается, голос повышает. А зря. На меня вот такие психи не действуют. Я смотрю на него молча, к еде не притрагиваюсь, жду пока продолжит, выговорится. — Какое образование ты здесь получишь? Ладно бы еще в столицу, так нет же, его в наш задрипанный универ потянуло.

А вот это не надо, вот это он зря. Дед этому универу всего себя отдает, он с недавних пор ректор. Дел много, нервов — еще больше. Мозги делают все кому не лень, начиная студентами, заканчивая чиновниками.

— Он ничем не уступает ни столичным, ни европейским, и, если ты забыл случайно, ты тоже его окончил, скажешь, херовое у тебя образование? Или может отец твой дурак и хреново им руководит?

— Егор, — вмешивается мать, меня осаждая.

— Ты обороты поубавь, не дорос еще на повышенных тонах с отцом говорить, мы с матерью тебе только лучшего хотим.

— Мне лучше дома. А будешь продолжать на меня давить, я заберу документы и свалю в армию.

— Ты совсем умом поехал? Мало было нам с матерью головной боли, когда ты загулять решил?

— Женя, — шипит на него мать.

— Лучше не продолжай, пока не наговорил лишнего, — предупреждаю отца, и откидываю в сторону салфетку с вилкой. — Спасибо за ужин, — бросаю и встаю из-за стола.

Мать пытается меня остановить, отец продолжает сокрушаться, а мне похер совершенно. Задолбал припоминать, каким идиотом я был.

Возвращаюсь в свою комнату, мысли об Александровне против воли врываются в сознание. Когда, блядь, когда меня уже попустит.

К черту. Достало. Хватаю лежащий на тумбе телефон, набираю номер Белого. Нужно развеяться, в конце концов, домой вернулись, надо бы отметить.

— Уже соскучился? — ржет Белый в трубку. — Да передам-передам, ба, тебе от бабушки привет, — добавляет он.

— Ей от меня тоже, — отвечаю. Бабушка у Белого мировая. — Как насчет завалиться сегодня в клуб?

— Отец?

Я оставляю вопрос без ответа.

— Я за любой кипиш, кроме голодовки.

Неожиданная встреча

— Ну Егор, ну пошли потанцуем, — пискляво нудит Маринка, и тянет меня за руку.

— Потом, — отмахиваюсь от нее, как от назойливой мухи, уже в сотый раз пожалев о том, что в этот поганый клуб завалился.

Бросаю взгляд на Белого, тому до меня особо дела нет, откинувшись на спинку дивана, он лениво потягивает пивас и лапает блондинку, присосавшуюся к нам вместе с Маринкой. И Белый, кажется, совсем не против такой компании. Девка-однодневка, жаль будет разочаровывать, но завтра он даже имени ее не вспомнит, если вообще запомнил.

Как ее там? Аня? Таня?

Похер.

— Ну Егор, ну мы так давно не виделись, — продолжает зудеть Маринка, забравшись ко мне на колени.

Я все же не железный, а она смазливая, ноги зачетные, и секс в общем-то с ней неплохой. Только какой-то сырой, пар спускаешь, а удовлетворения не получаешь. В целом я не против ее компании на ночь, если нудеть перестанет и рот займет чем-нибудь поинтереснее. Вообще, она не дура, с ней даже поговорить есть о чем, но сейчас как-то не тянет. Окидываю ее взглядом, кладу ладони на оголенные бедра и веду вверх, что Маринку совсем не смущает, а мне как-то противно становится, тошно. Не от нее, нет, от себя скорее. От того, что желанное и недоступное компенсирую блеклой копией, готовой ноги раздвинуть по щелчку пальцев.