Виктория Платова – Мария в поисках кита (страница 18)
Мужичонка даже не собирается отлипать.
– Сабас, паршивец! Он и словом не обмолвился, что у него есть знакомая русская! А ведь мы близкие друзья. Вы тоже – близкие друзья?
– Ближе некуда. Особенно если учесть, что я в глаза его не видела.
– И напрасно. Сабас очень приятный молодой человек и завидный жених. Тут вам любой это подтвердит.
– Да мне все равно. Единственное, что от него требовалось, – довезти нас до Талего.
– И много «вас»?
– Двое. Я и м-м… моя подруга.
– Такая же гуапа?
– Примерно. Может быть, вам известно, когда вернется Сабас?
– Никто не знает, когда Сабас уезжает и когда возвращается. Это же Сабас!..
– А есть здесь кто-нибудь… более предсказуемый? Кто смог бы помочь нам?
– Думаю, такой человек найдется. Старина Фернандо-Рамон, к примеру. На старину Фернандо-Рамона всегда можно положиться с легким сердцем. Он – мужчина многоопытный, всю жизнь провел в море и скатать вас на Талего… за умеренную плату… для него не вопрос.
– Отлично. И как мне добраться до этого волшебного Фернандо-Рамона?
– Считайте, что уже добрались, сеньорита. Фернандо-Рамон – это я.
Меньше всего я хотела бы видеть плюгаша Фернандо-Рамона в качестве перевозчика, но особо выбирать не приходится. Оставалась надежда, что он – владелец яхты «Ballesta» (это бы несколько примирило меня с действительностью), но… Как и следовало ожидать, Фернандо-Рамону принадлежала старая калоша «Пилар-44» со всеми ее подгузниками и подшипниками. Причем за малый каботаж на этой калоше хитрый мужичонка поначалу залудил целых триста евро.
– Не многовато ли? – стараясь не впасть в клинч, отдаленно напоминающий вэпэзээровский, поинтересовалась я. – Это как три раза в Мадрид съездить. И столько же раз вернуться.
– Цена верная, – заюлил Фернандо-Рамон. – Ни один дурак не повезет вас зимой на Талего за меньшие деньги.
– А с Сабасом мы сговорились за сто… – Задним числом я сняла с обманщика Сабаса 50 евро – за напрасные ожидания.
– Быть того не может!
– Еще как может.
– Будете ждать Сабаса? Не имеет смысла, сразу вам говорю. Сабас – вольная птица, он может и через полчаса вернуться. А может и завтра. И через три дня. Вдруг он вообще отправился к своей подружке в Бенидорм… У него их две – одна в Картахене, а другая как раз в Бенидорме. А Бенидорм – это та-акое место… Там можно на неделю пропасть. Особенно если ты молодой человек и у тебя есть подружка… Так будете ждать Сабаса или все-таки остановитесь на старине Фернандо-Рамоне?
– Триста евро – это чересчур. А в общем, приятно было познакомиться с вами, Фернандо-Рамон…
– Подумайте хорошенько…
– Уже подумала. Всего хорошего. Алу́э[14]…
Триста евро! Тоже, нашел дурочку!.. Все, что мне остается, – морально давить на старину Фернандо, если уж никакого другого старины поблизости не оказалось. Это намного легче, чем давить на отморозков-издателей: ремесло, которым я за пять лет овладела в совершенстве. Всего-то и надо (алуэ-алуэ-алуэ!) развернуться на сто восемьдесят градусов и сделать несколько шагов. Шаги можно даже посчитать, предварительно заключив пари с самой собой: на каком именно Фернандо-Рамон одумается и бросится хватать за хвост ускользающую выгоду. Я вываливаю на кон пятнадцать, но Фернандо догоняет меня уже на десятом.
– Эй, красотка! Может, договоримся?
– Сто, – говорю я, не оборачиваясь.
– Сто пятьдесят. И я завожу мотор.
– Сто.
– Сто двадцать. И напитки.
– Сто и ни центом больше.
– Ладно, по рукам, – ломается близкий друг обманщика Сабаса. – Другого ни за что бы не повез, но такую красотку…
Эх, Фернандо-Рамон, не быть тебе издателем!..
Встреча ВПЗР и «Пилар-44» прошла намного лучше, чем я предполагала.
– Миленько, – сказала она, скользнув взглядом по рекламным щитам и двум выцветшим флагам на корме – испанскому и валенсийскому.
– Не «Титаник», конечно…
– Типун тебе на язык!.. А ты предупредила нашего кормчего, что на борту у него будет известная русская писательница?
– Еще не успела.
– Напрасно.
– Я только боюсь, как бы у нашего… э-э… кормчего крышу не снесло от такого известия. Вдруг сознание потеряет – что тогда будем делать посреди моря?
То, что меня жутко раздражает в ВПЗР: она хвастается своим ремеслом, как семилетний ребенок хвастался бы несуществующим старшим братом: ща-а как придет, как надает вам по рогам – будете знать! И лучше вам не связываться со мной, так-то!..
Она – писатель (и все должны падать ниц).
Она – писатель (и все должны тянуть к ней руки, не поднимая при этом глаз на венценосную).
Она – писатель (и все лучшее в этой жизни должно доставаться именно ей и доставаться бесплатно).
Что может разубедить ее: это
Примечание:
Минут через пятнадцать после отплытия я, подпихиваемая в бок ВПЗР, таки сообщила старине Фернандо-Рамону, что он везет на Талего не просто среднестатистическую «гуапу», а «известную русскую писательницу». Фернандо встретил это известие радостным шевелением бровей, цоканьем языка и предложением выпить за культуру вообще и за литературу в частности. Впрочем, выпили бы мы и так: холодина на «Пилар» была та еще, ничего другого от январского, хотя и Средиземного, моря ожидать не приходилось. Старина Фернандо выдал нам пластиковые стаканчики и плеснул в них «орухи» – испанского самогона, вполне легально продающегося в любом супермаркете по девять евро за бутылку. ВПЗР нашла «оруху» восхитительной и совершенно идентичной самогону, который пила на Алтае, в экспедиции по поиску знаменитой Укокской Принцессы, – в ней она тоже якобы участвовала. Странно, что такое эпохальное событие не нашло отражения ни в одной из ее книг, переполненных гораздо менее значимыми – с точки зрения вечности – вещами.
Сгинувший бесследно подлец Сабас почему-то волнует меня.
Конечно, не сам по себе. Не как вольная птица. Не как молодой человек, морочащий голову двум дамочкам из Картахены и Бенидорма (их остается только пожалеть). А как преступник, ускользнувший от возмездия. Как редкостная скотина, кое-что пообещавшая, но так и не сделавшая. При встрече, если она когда-нибудь случится, я обязательно выскажу все, что думаю о нем. Тем более теперь я знаю, как он выглядит. К ветровому стеклу катера прикреплена фотокарточка: старина Фернандо-Рамон (в той же куртке, которая сейчас на нем) и парень с голым торсом, отдаленно напоминающий актера Хавьера Бардема. Сходство неявное и даже не совсем внешнее. То есть, если бы утонченный Хавьер Бардем играл homme à femmes[15] в совместной испано-французской постановке, оно было бы сильнее. А на фотографии как раз и запечатлен типичный бабник. Чмо, страдающее нарциссизмом и способное отсосать само у себя, так сильно оно себя любит. На шее у чмо болтается золотая цепочка и парочка подвесок на кожаных шнурках. Такой же шнурок обвивает правое запястье. У чмо в меру накачанные руки, хорошо развитый плечевой пояс и лицо модели, рекламирующей трусы «Calvin Clain».
Это чмо и есть Сабас.
– Он круглый год так ходит? – спрашиваю я у старины Фернандо.
– Как?
– Без рубашки. И всего остального.
– Нравится, да? Оно и верно – есть на что посмотреть. Я сам был таким молодцом лет тридцать пять назад. Встретились бы мы с вами тогда…
К альтернативной истории я равнодушна.
А старина Фернандо и вправду преуспел в своем ремесле: он ловко выводит «Пилар» из-под больших (очень больших!) волн, не переставая при этом болтать. Теперь, благодаря Фернандо-Рамону, я знаю о Талего гораздо больше, чем знала, вступив на борт его корыта:
– зимой это самое неприятное место в радиусе 200 километров. А проще говоря – задница. И на этой заднице постоянно возникают свищи из-за бесконечных, непонятно откуда дующих ветров;
– конечно, ветра там непостоянные, иногда случаются и затишья, но о таких затишьях старина Фернандо что-то не слыхал;
– живут там одни гиены, способные вырвать кусок у тебя изо рта и потом продать его тебе же втридорога. Единственное, что утешает: небольшое поголовье гиен;
– и раньше случались сумасшедшие, желающие провести зиму на Талего. Но никто дольше недели там не задержался;
– филиал валенсийского океанариума никогда и не работал толком, и в реставрацию собора не было вложено ни евро, а до перехода на евро – ни песеты.
На этом пункте Фернандо-Рамон зависает дольше, чем на остальных: переход с песет на евро до сих пор не дает ему покоя. Как же хорошо было в песетные времена, вся Испания жила шоколадно, а с проклятым евро все разом просели. И кто только его выдумал, проклятый евро?!.