Виктория Платова – 8-9-8 (страница 12)
Взять такую подачу невозможно.
– Я существую, как видишь. Давай, потрогай меня! Ущипни, если захочешь. А то, что он ничего не говорил… думаю, он о многом тебе не говорил, ведь так?
Фэл оказалась намного проворнее, она не только вытащила безнадежный мяч, но и отправила его обратно. И теперь уже Габриель вынужден отбиваться:
– Он только собирался…
– Узнаю своего брата! Он все откладывал на будущее.
– Он зря это делал.
– Возможно. Но таков он был. Взрослых не переделать. Он писал мне, что ты – замечательный мальчишка. Умный. Рассудительный, а не какой-нибудь несносный шалун. Что из тебя выйдет толк и что он ждет не дождется, когда ты вырастешь.
– Зачем же было ждать?
– Затем, что он понятия не имел, как подступиться к маленьким людям. Он мог бы объяснить все на свете и только про детей не знал ничего.
Наверное, Фэл хорошо знакомы ландшафты, что жили в душе у отца; наверное, часть этих ландшафтов – общая. Габриель и сам не заметил, как, забыв про обиду, втянулся в разговор.
– Папа все время уходил – к своим книжкам. И к этим своим сигарам. Он любил их больше, чем нас всех.
– Если бы ты все знал – ты бы его извинил.
– Нет.
– Извинил, я в этом уверена… В юности он мечтал стать журналистом, ездить по разным странам. А однажды взял и уехал на Кубу и прожил там почти десять лет.
– Он работал там журналистом?
– Нет, – после небольшой паузы сказала Фэл. – Он работал там чтецом, прочел тысячу книг для торседорес.
Слово «чтец» ни капельки не заинтересовало Габриеля, не то что «торседорес».
– Что такое «торседорес»?
– На Кубе делают сигары, правильно?
Правильно. Большинство сигар, хранящихся в коллекции отца, – кубинские. И до самого недавнего времени, каждые три месяца, отец получал небольшие посылки с сигарами. Очевидно, посылки шли прямиком с Кубы, а Габриель эту ценную информацию прохлопал.
– Я знаю, что на Кубе делают сигары…
– Самые лучшие из них – те, что ценятся по-настоящему и стоят немалых денег – сворачиваются вручную. И это делают торседорес.
– А-а… Крутильщики, да?
– Верно. Ручным производством занимаются целые фабрики… Представляешь, каково это: с утра до ночи сидеть за длинным столом и вертеть сигары.
Не хотел бы я быть торседорес и возиться с сигарами – с утра до ночи, брать в руки табачные листы и сворачивать – один, другой, третий. Наверняка, чтобы получилась сигара, нужен не один табачный лист, не просто табачный лист, но сути дела это не меняет.
– Ну, представляешь?
– Представляю. – Габриель зажмурился изо всех сил и скрючил пальцы. – Скука смертная.
– Вот именно – скука! – почему-то развеселилась Фэл. – А чтец как раз и призван бороться со скукой и монотонностью. Он читает вслух книги, чтобы рабочие не скучали.
– Так папа всего лишь читал книги?
– «Всего лишь»! – Фэл сжала руками лицо Габриеля, чтобы оно ненароком не расплылось в разочарованной улыбке. – Это очень почетная профессия, поверь. Выбрать такую книгу, чтобы она всем понравилась, чтобы ее было интересно слушать! И читать нужно с выражением… О, он был настоящим актером, твой отец! Его потом даже приглашали в театр…
– В театр?
– Там, на Кубе. Или ты думаешь, что на Кубе нет театров?
– Ничего я не думаю…
Если Габриель о чем-то и думал, то только о том, как его ладонь оказалась в руке Фэл, – прохладной и успокаивающей. До сегодняшнего, не слишком радостного дня никто особенно не заморачивался судьбой ладоней Габриеля, а ведь это так приятно – ощущать прикосновения чужой кожи. Да нет, не чужой! Чужие относятся к тебе с равнодушием, хотят, чтобы ты побыстрее исчез с горизонта, а Фэл – не чужая. И кожа Фэл – страшно знакомая, ей все известно про ладонь Габриеля, и про линии на ней, и про маленький шрам между большим и указательным пальцем…
– Я бросался камнями в котенка, – неожиданно сказал Габриель.
– Это ужасно, – спустя долгую, очень долгую минуту произнесла Фэл, но руки не отняла.
– И он, кажется, умер…
– Ты точно знаешь это?
Еще бы Габриелю не знать!
Все из-за Америки, из-за того, что он распустил язык, чтобы отвлечь внимание Осито от дневника Птицелова. Никакого особого смысла в
Все выяснилось на следующий же день, когда они встретились впятером.
– Значит, хочешь с нами в Америку? – еще раз для верности поинтересовался Кинтеро.
– Да, – соврал Габриель, втайне надеясь, что американские перспективы – дело отдаленного будущего, которое может и не случиться.
– Мы кого попало не берем, и зря Осито проболтался… Ну, он за это уже получил…
– Я – не кто попало.
– Это еще надо доказать.
Габриель ничем не отличается от всех остальных мальчишек, от всех остальных людей: стоит только появиться тени запрета, как он тотчас же начинает страстно желать запретного, – хотя еще минуту назад ни о чем таком не помышлял.
– Разве я не делал все то, что нужно? Не помогал вам? Какие еще нужны доказательства?
– Идем…
…Это была окраина парка – достаточно глухая, тоскливая и неприятная.
Сюда редко забредают посетители, они предпочитают центральную часть с более-менее ухоженными дорожками; они вообще предпочитают другие парки. Те, что находятся в центре Города и ближе к морю; те, что полны туристов, мороженщиков, смотровых площадок, родителей с детьми и табличек, указывающих на тот или иной архитектурный памятник.
А от этой пыльной зелени и куска обвалившейся ограды ничего хорошего ждать не приходится.
Габриель и не ждал, он молча сидел между Кинтеро и медвежонком – Мончо и Начо куда-то исчезли. А когда появились, то несли в руках наглухо завязанный мешок: тот шевелился и мяукал, и сердце Габриеля на секунду замерло в недоумении, а потом забилось часто-часто.
– Это еще что такое? – спросил он у Кинтеро.
– Это? – Кинтеро сплюнул и ухмыльнулся. – Это твое испытание.
Когда они успели набрать столько камней?
Небольшая горка – перед медвежонком, чуть побольше – перед его братом, даже у вновь прибывших Мончо и Начо в руках по булыжнику.
– Давайте! —
командует Кинтеро, и Мончо становится единственным обладателем мешка. Отделившись от Начо, он подходит к ограде, присаживается возле нее на корточки и развязывает тугой узел.
Котенок.
Совсем малыш, темно-рыжий, с белой полоской вдоль спины, с белым пятнышком на груди, с белыми носками на передних лапах. Котенок щурится от внезапного яркого света, делает несколько шагов и заваливается на бок.
Котенку не место в мешке и не место у ограды.
Он замечательно устроился бы в комнате сестры, и блюдце с молоком его, несомненно бы, обрадовало.
– Ты с нами? – спрашивает Кинтеро.
– Конечно. – Габриель не понимает, к чему клонит Кинтеро, но, на всякий случай, произносит именно это слово.