Виктория Платова – 8-9-8 (страница 11)
– Уже закупил двадцать разных наименований.
– А мой любимый Том Шарп?
Том Шарп – смешной английский писатель, Фэл потешается над его текстами полгода, она скормила их и Габриелю, чтобы тот по достоинству оценил специфический британский юмор.
– Он здесь, смотри. В твердом и мягком переплете и даже в суперобложке. Есть на немецком языке, если сюда заглянут немцы.
– А если заглянут французы?
– Французский перевод тоже имеется. Не волнуйся, ни один француз не уйдет без Тома Шарпа.
– Французы – крепкие орешки, – смеется Фэл.
– Ничего, я их расколю. Раз-раз, и готово. У меня есть свои соображения, как раскалывать французов.
– Ты мне расскажешь?
– Обязательно.
Подарочная полка, приготовленная и оформленная специально для Фэл: «Популярная астрономия», «Релятивистская астрофизика», каталог нейтронных звезд, нобелевская речь Энтони Хьюиша[4], ротапринтное издание «Системы мира» Лапласа; брошюра «Что мы знаем о Магеллановых Облаках?», «Теория внутреннего строения и эволюции звезд» в трех томах, коллекционный сборник снимков, сделанных телескопом
– Потрясающе, дорогой мой! Скажи, ты сделал это для меня?
– Ну… не то чтобы только для тебя. Люди до сих пор интересуются звездами.
– Правда?
– Представь себе.
– Пожалуй, я куплю у тебя фотоальбом. И нобелевскую речь Хьюиша.
– Зачем тебе чья-то нобелевская речь? Впору подумать о своей собственной. Я верю, что тебе придется произнести ее, рано или поздно.
– Льстец! – Фэл треплет Габриеля по затылку. – Я не настолько значимая величина в науке.
– Значимая, очень значимая. Для твоего глупого племянника – уж точно.
– И вовсе ты не глупый. И магазин у тебя получился замечательный. Очень уютный. Поверить не могу, что это тот самый малыш Габриель, которого я безбожно отшлепала когда-то! Помнишь?…
Еще бы он не помнил!
…Священник, в чей рот залетела пчела; остальные насекомые, ринувшиеся в щели гроба, чтобы успеть на уходящий поезд. Это воображение подсунуло Габриелю сказочку про поезд, на котором отец отправится в небытие,
Счастливого пути!
Вот что сделал тогда Габриель: помахал рукой комьям земли, падающим на гроб. И улыбнулся.
Когда все было кончено, они потянулись к центральной аллее кладбища: мама впереди, Мария-Христина с
Наибольшая опасность угрожает сигарам – их может заграбастать Хавьер, подговорить влюбленную Марию-Христину и заграбастать – все до единой, нужно придумать план по спасению сигар. Прямо сейчас, невзирая на жару и на грустное место под названием «кладбище».
Придумать ничего путного Габриель так и не успел: кто-то сильным ударом сшиб его с ног, а потом подхватил за ворот рубахи и хорошенько встряхнул.
– Ты маленькая сволочь, – услышал он над самым ухом. – Бездушная маленькая сволочь!
– Пусти, – сказал Габриель, едва сдерживая слезы обиды и негодования. – Дура!
«Дура» относилась к новоявленной родственнице
– Сам ты дурак, – ответила тетка в стиле малыша Осито. – Я видела, как ты улыбался, когда хоронили твоего отца, разве можно быть такой канальей?
– Я не улыбался.
– Улыбался. Маленький, а врешь. Изворачиваешься. За что только он любил тебя?
– Кто?
– Твой папа.
Несмотря на жару, только что перенесенное унижение и присутствие
– Как у тебя дела, мой мальчик?
– У меня все в порядке, папа.
– А твои друзья, они тебя не обижают?
– Нет, у меня хорошие друзья. Они не обижают, наоборот – заступаются.
– Это просто замечательно. Береги такую дружбу, сынок.
– Я берегу.
– Когда ты подрастешь, мы обязательно поговорим с тобой.
– О дружбе?
– О дружбе. И о многом другом.
Беседа исчерпана – на сегодняшний день. Завтра она будет такой же или почти такой, с незначительными вариациями. После минутного спича отец облегченно вздыхает и отправляется на свидание к своей истинной страсти – пластинкам, сигарам и старым цирковым плакатам. Свидание всегда проходит в комнате, которая называется «папин кабинет», за плотно закрытыми дверями. Габриелю (после того как он украл сигару MONTECRISTO и расколотил пластинку с ариями из «Травиаты») вход туда воспрещен.
Взгляд отца всегда блуждает – но не по людям и предметам, а по каким-то неведомым ландшафтам, спрятанным где-то глубоко внутри, за больными легкими и нездоровым сердцем. Проще назвать эти ландшафты воспоминаниями.
Воспоминания не имеют никакого отношения к любви – любви к Габриелю, во всяком случае. Оттого он и сказал Фэл, отряхивая сухие комки земли с коленей:
– Нисколько он меня не любил, мой папа.
Сказал и повернулся, побрел прочь.
– Эй, подожди! – В голосе оставленной тетки послышалось самое настоящее страдание. – Подожди, ты не прав!..
Габриель не остановился и не повернул голову даже тогда, когда она догнала его и пошла рядом.
– Извини меня, малыш. Не знаю, как это произошло… что я ударила тебя… Я просто очень, очень расстроена. Он был очень дорог мне, твой отец. И он был хорошим, поверь. Он очень тебя любил.
– Откуда ты знаешь? – Секунду назад Габриель дал себе слово не говорить с теткой и вот, пожалуйста, не выдержал.
– Я знаю.
– Ты никогда здесь не была, никогда не приезжала. А он никуда не уезжал. Так откуда ты знаешь?
– Он писал мне. Довольно часто. Мы переписывались много лет. Вот так.
Габриель ни разу не видел отца пишущим, так можно ли доверять словам свалившейся с неба тетки? К тому же он подслушал вчерашний разговор мамы и Марии-Христины, где сестра, явно недовольная приездом Фэл, солировала:
Тетка Фэл – неприятная особа, и ее огромный лоб – тоже неприятная штуковина. Почему она пристает, почему не хочет оставить Габриеля в покое? И почему Габриель говорит с ней? Ему хочется побольше узнать об отце, пусть умершем, —
вот почему.
И еще потому, что в Габриеле (против его воли) зреет симпатия к эксцентричной англичанке. Еще несколько минут назад ничего подобного не было – теперь же первые ростки пробили землю. И в той части его души, что отныне будет отвечать за Фэл, возник зелененький веселый лужок.
Габриеля так и тянет поваляться на лужке, но… Он не должен поддаваться первому, еще неясному порыву, кто ее знает – эту Фэл? К тому же она ударила его!
Габриель – молодчина, попрыгав по пружинистой и прущей из всех щелей траве, он мысленно превращает лужок в теннисный корт и ловко закручивает подачу. Теперь теннисный мяч его мести летит Фэл прямо в лоб:
– Папа ничего не рассказывал о тебе, я даже не знал, что ты существуешь. Может, ты и сейчас не существуешь.