Виктория Павлова – Рожденные водой (страница 68)

Когда его привезли домой, мать наняла медбрата на половину дня, а после обеда оставалась сама, взяв отпуск за свой счет: кормила Дэша и даже водила в туалет, а когда ее не было, помогала Эштон. Та вела себя удивительно деликатно, возила на физиотерапию и следила, чтобы он не превысил дозу обезболивающего.

Целый месяц он не мог нормально пользоваться руками, хотя работать с картой и амулетом это не мешало. Легкий амулет без труда удерживался в пальцах. Мать снова ездила в командировки одна, а сестра оставалась с Дэшем. Он выяснил об Эштон два факта: она разговаривает со своими ножами, когда думает, что ее никто не видит, а еще отвратительно готовит. Есть приготовленную ею еду невозможно. Каждый май она устраивала свой личный новый год — сжигала в металлическом ведре на заднем дворе все чеки и расписки, накопленные за год. Двенадцать месяцев она тщательно складывала их по датам только для того, чтобы сжечь в такой же последовательности. Обычно она никого к церемонии не подпускала, но в этот раз Дэш «праздновал» вместе с ней и, сидя на пластиковом стуле над «праздничным» огнем, размышлял о понятии нормальности. Раньше он немного побаивался сестры, ведь она была бойчее и ловчее него, но он осознал, что Эштон настолько же ненормальна, насколько ненормален мир, ведь она продукт своей среды. Как и он. Он тоже ненормальный.

Теперь он сожалел, что рядом с ними больше нет Эйзел. Она ухаживала за садом, следила за кустами и травой. При ее жизни у них была идеальная лужайка и уютный задний дворик. Сейчас все пожухло и увяло, яркие цвета сменились пыльным запустением.

Эштон подкинула в огонь следующую порцию чеков, покосилась на Дэша и спросила:

— Что ты ощущал в момент «шепота»?

Он вздрогнул. В Книге неоднократно упоминалось, что «шепот» отшибает память, но он все помнил. Ощущения, мысли, страстное до одурения желание помочь русалке. В те мгновения будто бы настоящий Дэшфорд Холландер перестал существовать, а вместо него появился незнакомец, и те ощущения были чужими. Словно телом и мыслями управлял кто-то, взявший их без спроса в аренду. Это было унизительно и вызывало ярость. Чужак вторгся настолько грубо и бесцеремонно, оставил такой яркий отпечаток внутри, что сейчас Дэш с трудом вспоминал себя, словно заново собирал из воспоминаний. Он не хотел это обсуждать, поэтому сказал:

— Не помню.

Эштон хмыкнула.

— А у меня для тебя подарок. Это поможет, — произнесла она несколькими минутами позже и забежала в дом.

Дэш поразмышлял над ее манерой выбирать подарки и рассудил, что вряд ли она притащила русалку в Хоннакон. Главное, чтобы не собака.

Вернулась сестра и протянула плеер и наушники.

Секунда замешательства, когда Дэш не смог его взять, закончилась ее добрым смехом и его просьбой:

— Почеши под правой коленкой, пожалуйста.

Эштон почесала, а потом надела на него наушники, включила кассету и сделала звук погромче. Играла классика, и пронзительные скрипки и яростные барабаны отрезали от него мир. Эштон шевелила губами, что-то говоря, и улыбалась, и он тоже улыбнулся ей в ответ.

Английский писатель Сэмуэль Батлер когда-то сказал, что жизнь — это искусство извлекать утешительные выводы из неутешительных посылок, а истина в любой области — это та точка зрения, которая либо имеет, либо будет иметь власть. Дэш извлек нужные выводы и изменил точку зрения. Нет смысла сопротивляться — жизнь накажет за это, нужно подчиняться правилам, тогда все будет хорошо, как у матери, как у сестры. Никаких сомнений и колебаний, когда твари предстают в истинном свете.

Нетерпеливое ожидание новой жизни лихорадило.

Он кое-как сдал выпускные экзамены в школе и занялся наведением порядка в своей комнате. Разложил книги и одежду, а потом нашел на полках брошюры, которые собирал год назад. Университет Нью Хэмпшира объявлял набор на специальность «Медицинские науки», а университет Корнуолла — на «Медицинское дело» — самые близкие и недорогие варианты. Брошюры улетели в мусорную корзину вместе со старыми тетрадями и лягушками-оригами.

Во сне он наконец догнал того шустрого незнакомца, поймал его за плечо и развернул. У незнакомца было его лицо.

Для Дэша остался только один способ выжить — очищать мир от чудовищ.

Март 1992

Дэш нашел новую цель в городе-музее Джеймстауне, родине мифов о Покахонтас. Видимо, русалка приплыла по реке Джеймс и осталась. Для нее это было отличным местом — музей под открытым небом, состоящий из кораблей-реплик флотилии Ордена Госпитальеров: куча мест, чтобы укрыться, нечастые туристы и обслуживающий персонал почти из одних мужчин. Здесь она пока никого не убила, но это было делом времени — кто-нибудь ей не угодит и умрет.

Весной в Джеймстауне было спокойно. На берегу часть экспозиций еще не открыли для осмотра. Дэш, мать и сестра приехали в середине дня и бродили по берегу, делая вид, что интересуются каравеллами, а сами ждали от матери команды — ее шестое чувство должно было указать им направление. Дэш читал таблички с описанием: «Каравелла “Святая Анна” пристала к этим берегам в 1528 году, положив начало колонии…», «Каравелла-редонда “Святой Патрик” благодаря хорошей маневренности использовалась для исследований речных побережий…», задерживал дыхание и смотрел в песок — близость воды по-прежнему пугала. Он ждал, что на берег вот-вот обрушится шторм, сорвет корабли с тросов и разобьет их в щепки.

В шесть вечера туристам объявили, что музей закрывается. Они втроем пошагали по пляжу туда, куда указала мать. Прошли мимо последней экспозиции — корабля со свернутыми парусами, и еще метров пятьсот, пока огни отелей не превратились в слабое гало за спиной. На берегу полубоком, подставив небу исцарапанное днище, лежала перевернутая лодка. Эштон взглядом обратилась к матери, и та кивнула. Они уселись так, чтобы их не было видно с реки.

Теперь осталось дождаться русалку.

Дэш заметил одинокую полупрозрачную фигуру, бредущую по пляжу. В этот раз не девушка, а старуха. Она словно плыла, и неровный травянистый берег никак не мешал ее плавным парящим движениям. Дэш прикидывал, подойдет ли она к нему, как делали некоторые призраки, или пройдет мимо, и наблюдал.

«Счастье сомнительно и преходяще, определенным и вечным является долг» (*) — вспомнил он цитату из справочника афоризмов и еще покопался в памяти. Когда он повторял про себя цитаты, это успокаивало, возвращало в те моменты, когда рядом сопел Енот, бабушка мирно готовила ужин, Эштон была на тренировках, а в доме стояла умиротворяющая тишина.

— Что ты бормочешь? — недовольно зашептала Эштон. — Ты что, считаешь?

— Она здесь, — прервала ее жестом мать. Потом помолчала, раздумывая, и добавила: — Я ее приведу.

Мать бесшумно исчезла, скрывшись за лодкой.

— Снова хочет тебе отдать, — еле слышно проворчала Эштон и сунула ему свой керамбит, а Дэш напялил наушники и включил радио погромче.

Нож он себе так и не выбрал, поэтому пользовался керамбитами сестры, она всегда возила с собой целый набор. Эштон недовольно нахохлилась и застыла: теперь каждый раз на охоте она отодвигала подальше свое рвение сделать больше и лучше и не спорила — изо всех сил пыталась вернуть расположение матери.

Эштон что-то услышала, выглянула из-за лодки, взвилась и убежала. Дэш испугался и тоже вскочил. Оказывается, русалка бежала к воде, видимо, что-то заподозрила, едва увидев человека. Мать не успевала, и наперерез кинулась Эштон. Она нырнула за русалкой и успела ее поймать в последний момент. Потом они вдвоем вытащили ее на берег и бросили на траву. Она уже была под заклинанием, поэтому просто застыла скорчившись. Дэш выключил радио. Мать посмотрела на него и отступила. Он вздохнул и перехватил нож поудобнее. Разглядывая голую тощую девицу с грязными мокрыми волосами, Дэш не ощущал ничего, кроме глухой ярости. Эта тварь виновата в его неприятностях так же, как и другие твари. Зачем она вышла из пучины? Лучше бы оставалась там.

Он ненавидел тварей, потому что из-за них все в его жизни сложилось не так, как он хотел, и теперь, убивая тварь одну за одной, он убивал свой страх стать чудовищем, уничтожал свою чудовищную часть. Чем больше тварей умрет, тем тверже станет его рука.

Потом он снова сидел за лодкой так, чтобы не видеть реку, и ничего не чувствовал. Только легкую тошноту от близости воды. К нему пришла мать и опустилась рядом. Они долго молчали, а потом она сказала:

— Ты молодец. Мы все ошибались насчет тебя. Даже ты сам.

Он кивнул.

— Мы делаем благое дело, — сказала мать.

Он кивнул.

— Теперь все будет хорошо. — Мать погладила его по спине. — Но впереди еще много дел. Я хочу, чтобы ты продолжал ездить с нами, а не сидел дома. Ты всегда должен быть под присмотром.

— Хорошо, — снова кивнул он.

Они наблюдали, как по пляжу в их сторону идет Эштон. Ее темный силуэт выделялся на фоне далеких огней. Дэш видел две фигуры — старуха стояла на пути Эштон, но потом сестра прошла сквозь нее.

— Корову бы съела, — сообщила подошедшая Эштон. — На съезде с шоссе я видела круглосуточную закусочную. Может, заедем?

— Конечно, мы все голодные, — улыбнулась мать, встала и помогла встать Дэшу.

Он не был против закусочной. Это не противоречило правилам и не сулило наказания. Раньше его жизнь состояла из разных эмоций: радости от возни с Енотом, восторга от рисования, предвкушения разговоров с Розали, а еще из страха стать чудовищем, навредить матери и никогда не заслужить ее любви. Теперь он точно знал, что нужно делать, чтобы ее заслужить. Дэш закрыл глаза, но под веками все равно видел конец: жизнь ручейками стекала в песок.