Виктория Павлова – Рожденные водой (страница 33)

— Дэшфорд, — перебила она и будто хотела сказать что-то еще, но сама себя остановила, а потом снова погладила его по щеке. — Давай сначала поужинаем. Говяжий брискет с горчицей и тимьяном уже готов.

Из-за непривычной ситуации Дэш онемел. Едкие шутки вылетали из головы под напором обиды, а та вытеснялась надеждой, которая погибала под гнетом цинизма и привычного ожидания лжи. Он захлебнулся попыткой ответить.

Они спустились в гостиную. Эйзел накрывала на стол, Эштон наливала себе сок и даже не отвлеклась.

Еще на ужин было два салата — яичный с ветчиной и фруктовый, луковый пирог и лимонные маффины, а также омлет с икрой и трюфелями. Отдельно лежали копченая лососина, корнишоны, каперсы и маринованные луковки. В немытом блендере у раковины виднелись остатки массы, подозрительно напоминающие утиный паштет. Видимо, сейчас он охлаждался в холодильнике. Мать сегодня разошлась не на шутку. С некоторых пор Дэш заметил закономерность: обычно она готовила горячее и салат, иногда еще пирог, но если ее что-то нервировало, то на этом она не останавливалась и выдавала четыре-пять сложных блюд, а порой лезла в поваренные книги за экзотическими рецептами какого-нибудь цветного австралийского хлеба или стеклянной лапши. Потом это доедали неделю.

Дэш покосился на духовку. От нее шел жар — так и есть, что-то печется. Выражение лица матери ничего не подсказывало: как и всегда — отстраненная безмятежность, если ее что-то и тревожило, она это не демонстрировала. Зато он сидел на нервах, и из-за растущего напряжения кусок в горло не лез.

Эштон затянула нудный разговор о своем участии в команде по роллер-дерби, рассказывала про правила и ругала судей, которые, по ее мнению, подходили к судейству предвзято, и снова вспомнила игру трехнедельной давности. Сестра стриглась все короче и короче, теперь она все время ходила с коротким черным каре. С тех пор как мать начала брать ее в командировки, их с Дэшем жизни протекали вроде бы рядом, но параллельно друг другу, и они как две непересекающиеся прямые ни в чем не показывали сходства. Им буквально не о чем было поговорить.

— Нет, я понимаю, нельзя блокировать ногами или толкать в спину, — рассуждала она, — но в таком случае как мне заработать очки своей команде? Да, я выбила несколько человек с поля, и не моя вина, что они не умеют группироваться при падении. Переломы — совершенно закономерный результат.

— Ты все сделала правильно. Ваша команда победила. В чем проблема? — произнесла мать и положила Дэшу салат.

Он тяжело вздохнул. Придется съесть, несмотря на то что ему кусок в горло не лез. Мать всегда зорко следила за тем, чтобы все оставляли пустые тарелки, потому что недоеденное она воспринимала как личное оскорбление.

— В том, что нас чуть не дисквалифицировали! Это было бы совершенно несправедливо!

— Эштон, милая, — улыбнулась ей мать, — думаю, командные виды спорта — не твое. Тебе же нравится карате и плавание, так не распыляйся на все.

Сестра обиженно фыркнула, будто ее обвинили в неумении делать две элементарные вещи одновременно.

Мать потянулась за кувшином сока, рукав джемпера сполз, и Дэш заметил наливающиеся синяки на ее правом запястье. На том, которое он схватил. Он ужаснулся и бросил на нее взгляд. Она улыбнулась, демонстрируя принятие и понимание, но отчего-то ее рука, наливающая себе сок из кувшина, дрожала. Был ли в этом виноват синяк или она нервничала по другому поводу?

— После ужина мы с Дэшем собираемся поговорить. Я покажу ему Книгу, — она так и произнесла, будто речь шла именно о Книге с большой буквы, — и все расскажу.

Дэш ощущал себя, как перед прыжком с тарзанкой — дух захватило то ли от восторга, то ли от ужаса. Он посмотрел на молчащую Эйзел, которая недовольно ковырялась в еде, на возмущенно округлившую глаза Эштон и на приветливо улыбающуюся мать. Внутри вместо предвкушения зарождался ужас. Стало нечем дышать.

Эштон открыла рот, потом закрыла, посмотрела на бабушку и снова на мать.

— Но… — начала она.

— Кому еще сока? — Не дожидаясь ответа, мать налила сок Дэшу.

— Бабушка, скажи что-нибудь! — взмолилась Эштон. — Так же нельзя!

— Пусть твоя мать решает. — Они с матерью переглянулись, и всем стало ясно, что мать уже все решила. — Вам понадобится вот это. — Из-за ворота кофты бабушка достала цепочку с ключом, сняла ее с шеи и положила на стол. — Раз уже решилась, то пусть узнает все. Но меня в ваши проблемы потом не вмешивайте.

Мать, помедлив, взяла со стола ключ и кивнула.

— Мама, ты же говорила, ничего не получится! — снова завелась Эштон. — Нельзя ему говорить! Он слабак, он курит, пьет и себя не контролирует!

— По-моему, сейчас себя не контролирует кое-кто другой, — холодно отчеканила мать.

— Значит, моего мнения никто не спросит?

— Его уже не спросили, отвянь, — буркнул Дэш.

Неожиданное желание матери пооткровенничать нравилось ему все меньше и вызывало неуютное чувство недоумения пополам с опаской, как если бы человек, которого ты знал всю жизнь, вдруг начал совсем по-другому себя вести — предпочитал другую еду, другую музыку, говорил иначе. Вроде и ничего такого, но, казалось, что мир перевернулся.

— Хм, — Эштон ухмыльнулась, — мама, а знаешь, почему нет смысла ему рассказывать? Он не умеет плавать.

Дэш вздрогнул. Он привык к подколам сестры, но чтобы вот так подло его сдать…

— Что это значит? — нахмурилась мать. — Дэшфорд, ты три года ходил заниматься.

— Но он не плавал. Он воды боится! — Эштон с удовольствием выложила информацию и торжествующе выпрямилась на стуле.

— А ты сломала ноги двум девчонкам, — не удержался он. — Так чей проступок хуже?

— Ты!.. У тебя нет доказательств! — поперхнулась злостью Эштон. — Да что ты себе?..

— Эштон, уйди, пожалуйста, раз не умеешь держать себя в руках! — процедила мать.

Эштон вскочила, с грохотом отодвинув стул, вышла, потом протопала по лестнице и громко хлопнула дверью своей комнаты. От грохота задребезжали стекла, а на столе закачались салфетки в пластиковом стаканчике.

— Моя старшая сестра была такая же бешеная. Никто с ней справиться не мог. — Эйзел с восхищением покачала головой.

Эйзел начала вставать: сначала чуть нагнулась и оперлась на стол, потом с трудом вытолкнула себя наверх и на пару секунд застыла, держась за край. В последнее время она набрала лишний вес, ей стало тяжело подниматься на второй этаж, да и на больную спину она жаловалась все чаще.

— Это правда? То, что сказала твоя сестра? — спокойно уточнила мать.

— Ну да. — Дэш пожал плечами. — Не быть мне олимпийским пловцом. Это проблема?

Бабка и мать снова переглянулись. У них на лицах застыло что-то вроде недоумения, смешанного с тревогой, словно эта новость оказалась сродни сообщению о каком-то немыслимом его преступлении.

Пока они убирались на кухне, Дэш быстренько прогулялся с Енотом. Они с ним пробежались до поворота на Пайн стрит, а потом медленно пошли назад. Дэш обхлопал себя по карманам, но сигарет не нашел. Пнул соседский мусорный бачок, но злость не прошла. Она прошла, пока он складывал обратно выпавший мусор, и ее место занял страх, который с некоторых пор вспыхивал всякий раз, когда мать обращала на него внимание. Дэш боялся всего, что она скажет.

Курить хотелось безумно, но из доступных средств самоуспокоения была только темная тихая улица да весело болтающий ушами Енот.

В коридоре Дэш столкнулся с матерью, — она как раз выходила из кухни. Поднимаясь за ней на второй этаж, он оценил иронию ситуации: Эштон сидит у себя, а он идет в запретную комнату. «Выкуси, сестрица» — думал он, пытаясь подавить злорадство.

— Дэшфорд, — мать обернулась к нему, когда они уже стояли у двери ее комнаты, — то, что ты сейчас узнаешь, известно немногим. Это наследие нашей семьи и очень важно. Ты понимаешь?

— Да, — буркнул он.

Впервые за шестнадцать лет его впустили в святая святых — комнату матери. Он осторожно переступил порог, ожидая увидеть внутри чуть ли не божественное святилище или алтарь для жертвоприношений, но обнаружил ту же комнату, что видел несколько лет назад, когда вошел без разрешения. Кровать по-прежнему пряталась в алькове, а вдоль стен расположились стеллажи с фотографиями и книгами про добычу нефти и геологию морского дна, а вот стол стоял теперь не у окна, а в углу, да книг на полках прибавилось. В остальном тут мало что изменилось.

Когда в школе у него спрашивали, чем занимается мать, он говорил, что она нефтяник-вахтовик, потому что это звучало солидно. Признаться в том, что он не знает, было бы позорно. В сочинениях на тему о родителях он писал то же самое, даже прочитал для этого о нефти и буровых вышках.

На улице стемнело, и комната погрузилась в полумрак, и теперь напоминала таинственную пещеру, полную загадок и тайн, затемняя лица на фото и делая корешки книг нечитаемыми. Мать предложила Дэшу сесть за стол, включила свет и направилась к шкафу в углу. Свет разрушил атмосферу загадки, но Дэшу стало еще страшнее — при свете всегда лучше видно, чего бояться. Пока мать копалась на полках, он рассматривал лежащую на столе карту — Канада, Тонакава, США, — и розовый камешек-подвеску. От того единственного раза, когда он держал его в руках, осталось смутное ощущение чего-то завораживающего, наполненного светом и внутренней гармонией. Чувство приятно откликнулось внутри, как и тогда захотелось взять камешек в руки. Дэш даже удивился, что ни разу не вспомнил вещицу, которая напоминала загадочный ведьминский амулет.