Виктория Павлова – Облик неизбежности (страница 58)

В коридоре я огляделась. Аскетичное, но элегантное напольное покрытие из сизаля. Бежевая циновка тянулась от входа до лестницы, и выше до второго этажа. На стенах не было фотографий. Шону Рейнеру некого было помещать в рамки, много лет он жил один. Около входа в кабинет стояла мраморная фигура Будды Шакьямуни, и его одухотворенный лик уже год вдохновлял меня, когда я заходила в дом. На стене напротив кабинета скромно висела картина Ньюэлла Конверса Уайета «Дуэль». Двое хладнокровных мужчин направляли друг на друга карабины. Забавная ирония.

Из кабинета не доносилось звуков, словно папа сидел за столом, тоже прислушиваясь к тишине. Через пару минут раздался его приглушенный голос. Он звонил мисс Митчелл. Я не разбирала слов, но различала интонации — немного напряженные вначале и более свободные потом. Возможно, без меня у них появится шанс. Может быть, не сразу, но надежда слишком живучая и неистребимая чертовка и почему-то всегда выходит победительницей.

Папе нужно кого-то любить, кого-то более подходящего, чем я.

Я успела полюбить этот город: мосты над Уилламетт и Колумбией, вид на вулкан, Японский сад и бобровую ферму, канатную дорогу и фестиваль роз, и даже дожди полгода кряду. Портленд стал моим первым домом, но не смог удержать. Передо мной снова лежали дороги, словно проклятие, обрекающее на вечные скитания. И свой багаж — янтарные бусы из воспоминаний и неистребимое желание бежать — будет несложно захватить с собой.

Поднимаясь по лестнице, я задержала пальцы на гладких и прохладных перилах, вдохнула полной грудью запах дома. Дом пах жасмином и одиночеством. Мое недолгое присутствие ничего не изменило. Я словно сон для этого дома, как и он — всего лишь сновидение. Чувствуя себя незваным гостем, я зашла в свою комнату и закрыла дверь.

Эпилог

Часы тикали, отбивая бессмысленные секунды. Шон запустил в них бутылкой. Стекло циферблата разлетелось по кабинету, стрелки перекосились, и часы замолкли. Шон искренне надеялся, что кукушка тоже сдохла. За последние три часа она надоела до жути, особенно отбивая полдень.

Стало лучше. Тишина больше подходила этому дому — пустому пространству между стенами и крышей. Дому, в котором жили одни мертвецы. И пусть один из них еще ходит и дышит, и даже швыряется бутылками, это не доказательство. Так, рефлекс.

Коллекционное виски растеклось по полу, смешиваясь с осколками стекла и пылью. В подвале таких бутылок еще много. Шону дарили виски, скотч и бурбон на благотворительных вечерах, торжественных обедах в честь открытия нового магазина или заключения хорошей сделки, а иногда приносили в офис просто так. В знак уважения, говорили они. Столько он никогда не выпьет, даже если потеряет последнее представление о человечности. Нужно перебить все бутылки. Пусть все попытки произвести впечатление превращаются в грязь.

Он рассмеялся и запустил в часы недопитым стаканом. Так-то лучше. Виски расплескалось, но главное, чтобы кукушка не вылезла.

— Шон, — голос Ника раздался неожиданно и напугал.

Ник возник на пороге кабинета, настороженно поглядывая на учиненный беспорядок.

— Зачем явился? — Шон разозлился, стряхивая с рук капли виски. Черт, еще и на рубашку попало. — Не видишь, я занят. Стучать надо.

Ник шумно вздохнул.

— Я стучал. Долго.

— А-а-а, чертовы журналюги, — проворчал Шон, размышляя, стоит ли переодеваться. Хотя какая разница. — Шныряют тут везде. Я не открываю.

— А что с телефоном? — в голосе Ника звучало подозрение.

— Я весь месяц старательно держу себя в руках, — процедил Шон сквозь зубы, — и делаю все, что от меня ожидают. Но вот сегодня я решил побыть скорбящим отцом. — Он повысил голос на последних словах, адресуя Нику уничижительный взгляд. — Тебя что-то не устраивает?

— Прости, я понимаю. Не хотел тебя отвлекать, — Ник покосился на разбитые часы и несмело протянул Шону кипу бумажек. — Ты не забрал почту с крыльца.

Шон, не глядя, швырнул их на стол. Часть писем упала на пол. Пусть смешиваются с виски и превращаются в грязь. Это будет правильно.

Он хотел взять стакан, но его не оказалось. Как и бутылки. Что за черт? Ах да, уже забыл…

— Нужно в подвал…

Шон встал, но что-то пошло не так, и Нику пришлось его подхватить.

— Знаешь, ты лучше посиди пока, — Ник усадил его обратно и не спешил уходить. Его присутствие мешало сконцентрироваться на главной цели: напиться до беспамятства. Как бы его выпроводить? Может, подарить виски? В знак уважения. Смешно.

— Тебе нужно в подвал. Сходи в подвал. Там слишком много почтительности, тебе понравится.

Ник ничего не ответил. Шону не хватало стакана в руке. Он к нему уже привык.

— Слушай, Лорейн волнуется, что ты все время один. Мы все волнуемся. Может, позвонить Холли?

— Кому? — но потом Шон вспомнил. В нем вспыхнуло отвращение. Она может только сочувствовать и жалеть, а он избегал этого, как огня. — Нет!

Ник помолчал.

— А Адаберте ты звонил? Она прилетит?

Шон вспомнил разговор с этой стервой, с той, которую ненавидел всеми фибрами души. Она отказалась приезжать, и он высказал ей все, что накипело. Она глотала грязь, которую он на нее выплескивал, и будто даже радовалась. Придушил бы голыми руками!

— Шон, прошел уже месяц. Больше тянуть нельзя.

Опять заладил. Сколько можно!

— Это не тебе решать, — рявкнул Шон. Он подпустил Ника слишком близко к своей семье и к себе, и теперь тот беззастенчиво этим пользуется. С трудом Шон погасил ярость.

— Но ты не решаешь, поэтому я договорился сам. Пришлось пообщаться с королевским канцлером, — Ник говорил очень мягко, словно объясняя ребенку. — Похороны на следующей неделе. Здесь, в Портленде.

— Экспертиза не закончена, — Шон задохнулся. — Ее нельзя зарывать!

Ник отпрянул, но в его взгляде Шон видел сочувствие и жалость.

— Закончена, и ты видел результаты. Анализ ДНК сделали три раза. Это она!

Кукушка зажужжала, выскакивая из домика над циферблатом.

— Да чтоб тебя! — Шон вскочил и швырнул в часы тяжелое пресс-папье со стола. — Заткнись уже!

— Ку-…

Пресс-папье отскочило в угол, а кукушка повисла на пружине вниз головой. Упрямица! За что она борется? За возможность каждый час терять свободу воли и прыгать под чужую дудку?

Одного взгляда на Ника хватило, чтобы Шон потерял самообладание.

— Думаешь, можешь являться сюда…

— Шон, она мертва! И ты ничего c этим не сделаешь, — он с трудом произносил слова, словно ему что-то мешало. — Это был несчастный случай. Мне очень жаль, поверь. Я тоже скорблю. Мы все скорбим. Просто отпусти ее.

Его последние слова отдавались в голове Шона многократным эхо, рождая недоумение. «Отпусти ее»… «Отпусти ее»… «Отпусти ее»… Словно он ее когда-нибудь держал. Как можно удержать того, кто создан для свободы? Она была слишком… мимолетна. Как сладкий сон, который приснился один раз, и сколько бы ты не мечтал, чтобы он повторился, этого не происходит.

— Мы что-то упускаем... Еще не все проверили… Я уверен, что что-то упускаю…

— Шон, — Ник тяжело вздохнул, — похороны во вторник. Возьми себя в руки, ради нее…

Ярость разгорелась с новой силой. Шон больше не мог ее удерживать и схватил Ника за грудки:

— Ее похоронят, когда я скажу. Пошел вон из моего дома!

И оттолкнул, игнорируя понимание в глазах.

— Пошел вон!!!

На пороге комнаты Ник обернулся:

— Мне очень жаль.

И исчез.

Наконец-то тишина. Кукушка сдохла, и это радовало.

Неожиданно Шон осознал, что снова сидит за столом, упершись взглядом в кипу разноцветных бумажек на полу — писем, которые принес Ник. «Черт бы его побрал! Думает, я смогу ее похоронить? Зарыть в землю то, что осталось от ее тела? Она не хотела уезжать в колледж, хотела остаться, так пусть остается. Все равно теперь нечем заняться, когда больше нет причин для любви, впрочем, как и для ненависти».

Скорбные мысли прервал испуг. Где кулон? Вдруг потерялся? Шон зашарил по карманам и нашел его в брюках. Он думал, что кулон сгорел в машине, но он нашел его на полу в кабинете. Наверное, выпал у Терезы из кармана. Как-то он спросил у нее, почему она никогда не носит кулон на шее, и она ответила, что боится потерять. Часто, когда думала, что никто не видит, доставала его и рассматривала. Возможно, разговаривала с бабочкой, или вспоминала о чем-то важном, но в любом случае он был ценен для нее. Шон посмотрел на блеклую поникшую бабочку и сжал кулон в руке: теперь это все, что у него осталось.

Кстати, в подвал можно не идти. В ящике стола припрятана еще одна бутылка, для внезапных посетителей. Рванув ручку, он не рассчитал, и ящик вместе со всем содержимым полетел на пол. Бумаги, папки, блокноты разлетелись по комнате, превращаясь в бессмысленную грязь, чем они и являлись прежде. Просто прятались в тени.

А вот бутылки не оказалось. Он рванул следующий ящик. Только бумажный хлам, но возникло ощущение, что чего-то не хватало. Какая-то деталь ускользала от сознания, и он попытался сосредоточиться, прочистить мозги и понять, что именно кажется неправильным.

От этого мусора давно пора избавиться. Может, как раз наступило время? Вытряхнуть на помойку пустоту, что окружала его всю жизнь: амбиции, тщеславие, надежду.

И тут его осенило. Часы! Старые, давно неработающие часы, которые он хотел выбросить, но рука не поднималась. Сложно выбросить то, что когда-то было частью тебя, являлось предметом гордости и первым символом независимости. Теперь казалось смешным, но когда тебе двадцать — это важно. Часы должны лежать в столе. Он сам клал их во второй ящик.