Виктория Павлова – Облик неизбежности (страница 39)

— И что думаешь? — озадаченно спросил отец.

— Думаю, вряд ли от матери, — осторожно ответила я.

— Откуда такая уверенность? Неужели от меня? — он удивленно выдохнул, словно смиряясь с существованием инопланетян.

— Мы с Адабертой даже не могли нормально поговорить. Как будто с разных планет, совершенно не понимали друг друга. И ее эмоции…

— Что? — отец нетерпеливо подался вперед.

Мне было неприятно говорить о матери. Разочарование и обида не проходили.

— У нее словно их и нет. Она старалась ради маркиза, а маркиз старался ради себя.

Отец затих и задумчиво смотрел на меня.

— Прости, что тебе пришлось все это пережить, — отец скривился и сжал кулаки, а я не понимала, что не так. — Виктор больше тебя не тронет.

— Почему ты так считаешь? Его словам нельзя верить. Он хотел меня убить, а потом передумал? С чего вдруг? — Хуже всего растерянность и непонимание. Почему Виктор так старался и играл роль доброго дядюшки, как будто чего-то выжидал?

Отец тяжело вздохнул и отвернулся к распахнутой двери веранды, словно избегал моего взгляда.

— Или твоим словам тоже нельзя верить? Ты тоже мне врал? — это не укладывалось в голове, ведь он искренне верил в то, что говорил, но, возможно, и сам заблуждался. Если так, моя жизнь — одно сплошное недоразумение.

Отец дернулся от моих слов, словно я его ударила, и устало посмотрел на меня. Стало неуютно.

— Ты попала под удар, стала заложником обстоятельств из-за чужого тщеславия и чужих амбиций, хотя сама бесконечно далека от такого. Если бы я мог вернуть время вспять, отменить свое отречение и принять удар на себя, я бы это сделал. Но я подписал согласие добровольно, юридическую процедуру нельзя откатить назад. Много лет я пытался найти компромисс между монаршей волей и жизнью своего ребенка. Выбор был не велик.

Значит, способности с самого начала были ни при чем. Я вбила себе в голову, что дело в них, но ошибалась. Виктор хотел получить что-то от принцессы. Но что?

— У тебя был выбор, — злило, что никому не пришло в голову спросить моего мнения. — Ты мог бы просто никому не говорить обо мне. Как Виктор узнал о беременности Адаберты? Ведь до короля она не добралась. Она рассказывала о беременности всем, кого встречала в Этерштейне или берегла эту новость для особого случая?

Отец откинулся на стуле, буравя меня тяжелым взглядом и сосредоточенно поглаживая подбородок. Мне стало страшно, я сама не ожидала, что разговор примет такой оборот.

— У Виктора отличная сеть доносчиков по всей стране, — спокойно произнес отец. — В королевской резиденции сплошь его люди. Отсюда, из Орегона, у меня связаны руки. Я не могу влиять на то, что происходит в Этерштейне.

Он все поглаживал и поглаживал подбородок.

— Ты лжешь. Зачем ты это делаешь?

Отец тяжело вздохнул.

— Ты еще не готова ко всей правде. Я хочу тебя защитить.

— И как ложь меня защитит?

Отец молчал и смотрел на меня, но глаза его лихорадочно блестели. Я даже не знаю, что именно он пытался от меня скрыть, вариантов была масса.

— В Хэйуорде ты сказал, что шестнадцать лет назад совершил ошибку. Какую?

Он нахмурился, вспоминая.

— Заделав ребенка охотнице за сокровищами? — захотелось помыть себе рот с мылом.

Отец поморщился.

— Тереза, я имел в виду не это.

Я ждала. Отец тяжело вздохнул.

— Ошибкой было тебя прятать. Тогда это казалось разумным. Я не был частью королевской семьи и рассчитывать на их поддержку было бы странно. Я и не рассчитывал. Но у короля больше возможностей повлиять на племянника, чем у меня. Поэтому два года назад я попросил у отца помощи и официального признания внучки. — Желваки на скулах так и играли. Складывалось впечатление, что визит в королевскую резиденцию тяжело ему дался. — Если тебя не устраивает, что король хочет тебе помочь, то прости. По крайней мере, ты жива.

Он замолчал, а я размышляла о короле и его поддержке. Два раза он выбирал не сына, а трон, да и сейчас он выбрал не сына, а внучку. Печально.

Выходит, назначение на пост преемницы трона спасло мне жизнь? Виктор не решился убивать герцогиню Эттерскую? Чья же это была инициатива — монарха или отца? Теперь у меня есть две перспективы: умереть или стать королевой. Ни одна не устраивала.

— И что теперь? Меня к такому не готовили, — разве можно взять простую девушку и посадить ее на трон? — Разве Виктор не подходит больше?

Отец поморщился и потер лоб, словно теряясь с ответом. Я и сама смутилась. Каким монархом станет человек, способный на хладнокровное убийство? Черная глубина, живущая в нем, делала его лицемером и социопатом, да попросту опасным для окружающих. До сих пор ему удавалось скрывать это под маской напускного великодушия, прикрываясь титулом и богатством. Для таких, как он, власть — орудие достижения личных целей. Но даже в этом случае он смотрелся бы на троне уместнее, чем эмпат-неумеха. В голове всплыл образ Келли. Она частенько ругала меня за безапелляционные выводы и сейчас наверняка поспорила бы.

— Тебя необходимо представить королю, — отец будто вышел из глубокой задумчивости. — Я ждал сигнала Шлоссера, собирался в Этерштейн, и планировал визит в Холлертау вместе с тобой, но ты села на самолет, поймала пулю, и теперь мы здесь.

Он произнес фразу про короля как нечто само собой разумеющееся и обыденное, словно планировал сходить за почтой на крыльцо. Я покрылась холодным потом. Конечно, ведь он его отец, а я боялась даже егерей: десятки раз они штрафовали нас за разжигание костров в неположенном месте. Один раз я видела издалека шерифа городка Ледвилл, Колорадо, население две тысячи шестьсот два человека. Он распекал какого-то бедолагу за неправильную парковку, и тогда я порадовалась, что мы с Келли пришли от озера пешком. О чем я буду разговаривать с королем?

Отец вздохнул, наблюдая за мной. А мы о чем разговариваем? Как будто я попала на другую планету.

— А у короля есть мой анализ ДНК, подтверждающий наше родство? — я швырнула книгу на свое кресло, собираясь встать. — Адаберта и Виктор делали.

Лучше бы я по-прежнему пряталась в лесу. Лучше бы после смерти Келли топала на юг. Сейчас была бы уже в Техасе!

— Тереза, я понимаю, для тебя все это сложно, — осторожно произнес отец. Я встала, и отец протянул руки, собираясь меня поддержать, но я отодвинулась. Не хочу выяснить, что он скрывает что-то еще. — Давай действовать по порядку. Для начала подумаем об учебе.

— Вряд ли я смогу учиться в колледже, — вышло слишком резко. Отец недовольно прищурился. О стольком нужно подумать, что я не знала, с чего начать. И есть ли вообще смысл.

— Да почему? — отец удивился.

— Я же только что объяснила.

— Из-за эмпатии? — он нахмурился. — Как это работает?

— Что? — растерялась я. Огорошил, так огорошил. Весь разговор вышел сумбурным, почти не дал ответов и породил новые вопросы.

— Твоя способность. Эмпатия. Можешь показать?

Я начала садиться обратно, и отец подхватил, чтобы помочь. На меня выплеснулся такой ворох эмоций, что я опешила и попыталась отгородиться. Мы оба вздрогнули, но вдруг все резко закончилось.

— Прости. Слишком сильно? — он отдернул руку, словно дотронулся до горячего.

Мне пришлось опять выныривать из бурлящего котла отцовских эмоций. Отголоски злости и обиды, возможно, касались короля. Сейчас в нем вспыхнули сомнения, совсем легкие, готовые сдаться под напором доверия.

— Э-э-э, да. Может, сначала определимся, чего ты от меня ждешь?

Он задумался.

— Если бы я знал, — улыбнулся он уже почти прежней открытой улыбкой, хотя горечь все еще блуждала в уголках губ. — Просто хочу понять тебя и твои способности. Давай так, — склонил он голову. — Если я правильно понял, ты чувствуешь эмоции, которые человек ощущает в какой-то конкретный момент. Я буду думать о разных людях, которых ты знаешь, а ты попытаешься понять — кто это.

Я с сомнением кивнула. Никогда не делала такого специально. Даже не знаю, получится ли.

Отец выдохнул, пытаясь привести в порядок голову, и протянул руку. Я осторожно взяла ее, опасаясь новой горячей волны. Все оказалось не так плохо. Похоже, он пытался сконцентрироваться на чем-то конкретном, не переживая, как обычно, все и сразу.

— Давай пробовать, — прокашлялся отец. — О ком я думаю?

Я немного подождала и ощутила брезгливое презрение с ноткой досады.

— Ты думаешь об Адаберте.

Горячее удивление захлестнуло волной.

— А сейчас?

Доверие, уважение, преданность, нотка вины.

— Ник?

Отец хмыкнул, и на меня полилось воодушевление, которое, впрочем, быстро сменилось гневом и яростной ненавистью.

— Виктор. Однозначно Виктор.

— А сейчас?