Виктория Павлова – Облик неизбежности (страница 37)

— Как вы нашли меня в лесу?

Они шли по моему следу от автостоянки бизнес-центра. По видеозаписи отследили машину, в которую меня запихнули, а потом поехали за самолетом. Оставалось только изумляться попытке догнать самолет на машине. Служба полетов сообщила, что наш борт запросил экстренную посадку, и они рванули на место предполагаемого приземления, даже привлекли военных, чтобы получить информацию со спутников. Ничего себе, какой переполох я устроила.

Интересно, что именно видят спутники?

— А если я убила человека, меня посадят в тюрьму?

Повисла напряженная тишина.

— Все зависит от обстоятельств, — сухо проговорил отец, но тут на его лице мелькнуло любопытство. — Что ты натворила?

— Я много чего натворила, — печально вздохнула я и повернулась к Нику. — Убийца Келли мертв. Лежит на дне ущелья в лесу. Крюгер.

— Матиас Крюгер? — жестко переспросил Ник, хмурясь. — Де Йонги говорил о нем. Но мы его так и не нашли. Как он погиб? — Ник тревожно подался вперед.

Пришлось рассказать и о Рыжем. Я вспомнила свою ненависть к нему. Конечно, она ни в какое сравнение не шла с ненавистью, которую я испытывала к Виктору, но и Крюгер изрядно меня пугал. Во время рассказа посетила мысль, что, наверное, не очень правильно признаваться в убийстве в присутствии капитана полиции, и я замолчала.

В палате снова повисла настороженная тишина. Отец сверлил меня пронзительным взглядом, Ник напряженно хмурился. Они обменялись тревожными взглядами, и Ник решился.

— Это был несчастный случай, — уверенно сказал он.

Отец кивнул, наблюдая за мной. Его пристальное внимание скоро просверлит во мне дырку, я уже ощущала неуютную щекотку в области переносицы.

— Тебя не посадят в тюрьму, не волнуйся, — твердо произнес он. — Это даже не несчастный случай, скорее, самооборона. Состава преступления нет. Тебя никто ни в чем не обвинит.

Прозвучало убедительно, но все равно одолевало чувство вины. Из-за того, что я хотела выбраться из плена, пострадало столько людей: Крюгер, де Йонги и Шлоссер мертвы, охранник с парковки в больнице. Причем он попал в замес из-за моих действий. Выходит, не только люди для меня опасны, но я для них?

— Тереза, ты ни в чем не виновата, — сочувственно проговорил отец, наблюдая за мной. — Даже если что-то пошло не так, я уверен, ты не хотела сделать ничего плохого.

Конечно, пресловутая презумпция невиновности. Я читала Декларацию прав человека и Европейскую конвенцию о защите прав человека и Конституцию США. Пусть хоть все суды мира признают меня невиновной, но сама-то я буду знать, что сделала.

— Ты явно не все мне рассказываешь, — вздохнул отец. — А я бы очень хотел услышать детали. — Он помолчал и решительно добавил: — Виктор больше не будет тебя преследовать. Тебе не стоит его бояться.

Зная маркиза, я сильно сомневалась, что он отступится, оставит меня в покое и не доведет до конца свой план, в чем бы он ни заключался. Но посмотрев на отца, на его полные надежды и уверенности глаза, я не смогла сказать ему об этом. В конце концов, мы с ним хотим одного и того же — спокойной жизни. Наверное, стоит попробовать. И я ничего не возразила.

Думала обо всем, что произошло, и многого не понимала. Почему отец так упорно скрывает причастность Виктора? За что посадили де Йонги, если по легенде он был с нами на охоте? И что случилось с Германом после его предательства?

Мне лучше не вмешиваться. Даже не хочу знать подробности. Отец пусть разбирается с этим сам, а мне нужно решить, что делать со своей жизнью.

Я все еще колебалась, перебирая и перебирая сомнения. Теперь я знаю, что отец меня не бросал, нашел способ помочь и готов на многое ради моей защиты. Думая, что я ушла добровольно, он все равно приглядывал за мной. Если сбегу сейчас, мое поведение будет ничем не лучше предательства Германа.

— Можно мне остаться с тобой? — спросила я неожиданно для себя. Разве я это собиралась сказать? Лицо Ника прояснилось. Наверное, такое решение очевидно для всех, кроме меня.

Отец задумчиво нахмурился.

— Ты хочешь этого?

Вместо ответа я протянула ему руку. Теперь я была готова. Он осторожно взял ее, задумчиво поглаживая, и на меня пролился неугомонный вихрь чувств, который, как и раньше, был в полном беспорядке. Я пробиралась через стыд и гнев, растерянность и негодование, ища то, что надеялась там обнаружить. В нем крепли благодарность и признательность, нежность и воодушевление. Что-то похожее испытывала и я. И наши схожие чувства укрепили мою решимость остаться с ним и разделить все, что выпадет на нашу долю.

— Хочу. Если, конечно, — замялась я, и отец вопросительно на меня посмотрел, — меня не посадят в тюрьму.

— Не посадят, я тебе твердо обещаю, — грустно усмехнулся он.

— Тогда я точно хочу остаться с тобой.

Он осторожно приобнял меня и поцеловал в макушку.

— Хорошо, да будет так. Все остальное мы решим.

Ник благосклонно наблюдал за нами.

И тут отец спросил:

— Почему упал самолет?

Я обреченно вздохнула.

* * *

На следующий день приехал Ник и показал фотографии человека, который заходил в полицейский участок и проскользнул к камерам с заключенными. Видеонаблюдение запечатлело, как он разговаривал с де Йонги. Я вздохнула — это был Брук. Наверняка он сказал де Йонги, что тот подвел Виктора и ему лучше не возвращаться. У де Йонги не было вариантов. Нику нужны были доказательства, но я могла предоставить ему только последний взгляд Крюгера из бездны. Тот тоже понял, что подвел Виктора.

Дни в тишине и покое тянулись и тянулись. Больничная библиотека оказалась крайне бедна. Безумно хотелось увидеть небо, или хотя бы выбраться из палаты. Запоздалый страх настиг и теперь сбивал дыхание и крутил живот каждый раз, когда я думала о произошедшем: я же могла умереть! Больше не увидеть неба и гор, а цветы продолжали бы каждый год расцветать без меня. Я все еще не готова расстаться с миром живых. Надеюсь, Келли простит меня за это, и надеюсь, ей там не слишком одиноко.

Из реанимации меня перевели в палату общей терапии, а еще через пару дней отец решительно объявил врачу, что забирает дочь домой. Захватило дух от волнения и защекотало в животе: до сих пор у меня не было места, достойного называться домом.

Когда мы подъехали к двухэтажному дому с большим круглым крыльцом и флюгером на крыше, я воодушевилась и не могла перестать улыбаться. Выйдя из машины, отец собирался посадить меня в коляску, но я фыркнула и пошла сама.

— Ты невероятно упряма, — вздохнул он, подхватывая меня под руку. — Тебе кто-нибудь об этом говорил?

— Говорил, — улыбнулась я, чувствуя его веселость и легкость. — Почти каждый, кто со мной знаком.

— Ну-ну, — он рассмеялся.

Мы медленно добрели до крыльца, поднялись, вошли в дверь.

Большой светлый холл, почти пустой, из-за чего создавалось ощущение необжитого помещения. Лестница! Взвешивая все возможности, я четко осознала, что не смогу ее преодолеть. Придется лечь прямо на первой ступеньке.

— Для тебя приготовили комнату на первом этаже, в гостевой спальне.

Я благодарно взглянула на него, и мы побрели дальше. Отец буквально тащил меня на себе, но, учитывая, что я почти в два раза мельче, он даже не напрягался. У входа мы остановились на отдых: большая светлая комната, окна выходили на южную сторону, значит, будет много солнца. Как раз то, что нужно. Я положила руку на дверной косяк и провела по нему пальцами — гладкий и прохладный, приятный на ощупь. Настоящее дерево — в спиле видны сучки и годовые кольца.

Меня отвлекли эмоции отца. Он переживал состояние эйфории, колеблясь от упоения до блаженства. Эти чувства вызывали нечто непостижимо сильное и глубокое, что сейчас пробуждалось в нем. Они завораживали. Пока он вел меня до кровати, я пыталась разобраться, разыскивая источник такого воодушевления, а когда нашла, меня охватила приятная нега, обещая защиту и безопасность, принятие и понимание.

Такое уже было в моей жизни. Келли! Я вспомнила наш последний разговор. Теперь он представлялся в ином свете, и я понимала, почему обычно такая невозмутимая и хладнокровная Келли испытала невероятно сильные эмоции. Она предполагала, что встреча может оказаться последней, и поддержала, как могла, раскрыв передо мной душу. И тут меня осенило, что это за чувство. Я слишком неопытна в таких делах, поэтому и не догадалась раньше. Любовь! Именно сейчас, заботясь о своей странной и малознакомой дочери, он испытывал любовь.

У меня перехватило дыхание, и я подняла взгляд на отца.

— Что такое? — он тревожно застыл.

Такой простой и такой сложный вопрос. Вся моя природная неуверенность вопила, пытаясь заткнуть достоинство и самоуважение, которые готовы были принять ситуацию с благодарностью.

— Все в порядке. Просто устала.

— Тогда ложись, — отец озабоченно кивнул. — Скоро придет сиделка.

— Сиделка? — я нахмурилась. — Зачем?

Его позабавила моя реакция.

— Она будет помогать, — отец усадил меня на кровать. — Ты ведь хочешь поправиться как можно быстрее? А для этого тебе нужны отдых и помощь.

Я все еще хмурилась, недовольная фактом появления незнакомого человека, который вмешается в мою жизнь, и всеми неловкостями, которые неизбежно возникнут между нами. А вдруг ее отправил Виктор, чтобы следить за мной?

Отец вздохнул.

— Я уволю ее, если тебе что-то не понравится, но, пожалуйста, смирись с ее присутствием хотя бы на несколько дней.