Виктория Павлова – Облик неизбежности (страница 14)

Келли говорила, что каждый человек видит свою правду, и что истинно для одного, для другого может быть ложью. Хорошо бы поговорить с матерью и услышать ее версию. Или с Виктором. Или он просто застрелит меня, не раздумывая?

В голове вертелась куча вопросов, и я отправилась на поиски отца. Пока новая реальность казалась зыбкой и ненадежной. Что мне делать? И сможет ли он помочь, если за шестнадцать лет не смог? Теперь мы с ним оба беглецы? Он был искренен, когда рассказывал свою правду, и я благодарна, но на просьбу встретиться с матерью, скорее всего, отреагирует отрицательно. Вряд ли они вообще поддерживают отношения.

Я спустилась по лестнице. Греты и Германа нигде не было видно.

Рейнер сидел в гостиной перед пустым столом. Я вошла очень тихо, и он меня не услышал. Все так же сидел, уставившись в стол, пока я не подошла совсем близко, и еле заметно вздрогнул, обнаружив меня рядом. Вопросы смешались в кучу, я никак не могла их сформулировать. Хотелось сказать, что я ему верю, но, наткнувшись на непроницаемый и колючий взгляд, растерялась. Мы застыли, смотря друг на друга. Через пару минут он произнес:

— Я привез кое-какие фотографии. Тебе будет интересно взглянуть.

Он встал, подошел к своему портфелю на диване и достал оттуда папку.

— Это твоя мать, — он вытащил фото светловолосой женщины и положил на стол.

Прозрачные голубые глаза, длинные светлые волосы, белая кожа, тонкая шея, так и хотелось сказать — «голубая кровь». Она была одета в синее блестящее платье с глубоким декольте и сидела на розовой кушетке в большом сверкающем зале, похожем на бальный. Женщина показалась мне невероятно красивой. Конечно, вся моя заурядность — всего лишь неудачная копия прекрасного шедевра. Даже с цветом волос природа промахнулась — у меня они каштановые.

— А это Виктор, маркиз Лауэнбургский.

С фотографии смотрел представительный господин с идеальной стрижкой и аккуратной бородкой. Он держал в руке бокал и улыбался, но будто для того, чтобы продемонстрировать превосходство и убедить в своей правоте. Так улыбаются, лишь когда хотят казаться снисходительными к чужой глупости. Фотография явно была сделана на званом вечере: вокруг стояли мужчины в смокингах и женщины в вечерних нарядах.

Я разглядывала лица матери и маркиза и не могла поверить, что мы родственники. Они же из совершенно другого мира.

Свои способности я унаследовала от кого-то из них. Если не от отца, то от матери. Впрочем, могла и от деда, и даже от Виктора. Может именно поэтому он на меня и охотится, потому что знает об этом, и я для чего-то ему нужна. Отец хмуро разглядывал шкаф в противоположном углу гостиной, и я не рискнула спросить прямо. Надо быть осторожной со всеми, даже с ним. Мы знакомы несколько часов, неизвестно, как он отреагирует на признание, раз сам об этом молчит.

— Пойдем-ка прогуляемся.

Отец легко вскочил на ноги и, не оглядываясь, вышел из гостиной.

Я догнала его уже за домом, пройдя мимо Германа, который возился с цветами. Отец пошел медленнее, чтобы я могла приноровиться к его шагу, и сосредоточенно молчал. Я могла лишь предположить, о чем он думает. Наверное, оценивает все нюансы слова «безопасность».

— Где ты успела побывать? — спросил он.

Я растерялась. Не привыкла, что мною интересуются.

— Большой каньон, Ниагарский водопад, плотина Гувера, почти все национальные парки: Мамонтова пещера, Йеллоустоун, заповедник секвойи и много чего еще. Кроме Аляски. Мы никогда не пересекали границу.

— Я много где бывал, но в основном в крупных городах. Не видел и половины тех мест, которые ты перечислила.

— Мне нравится кочевая жизнь, — я замолчала, потому что мои слова его явно расстроили. Он скривился, устремив невидящий взгляд на горизонт. Мы остановились.

— А чем вы с Келли еще занимались? — глухо спросил он после паузы.

Я разрывалась между желанием говорить ему правду и желанием не расстроить.

— Разговаривали, охотились, я много читала…

— Охотились? — его брови взлетели вверх.

— Ну, ведь надо было чем-то питаться, — я смутилась. С желанием не расстроить Рейнера придется распрощаться.

Он пристально разглядывал меня, будто увидел первый раз.

— Мне казалось, денег, которые я вам отправлял, должно было хватать на еду. Но нам с Келли удалось пообщаться всего четыре раза за эти годы.

Стало ясно, почему у нас всегда хватало на необходимое, но зная Келли, не думаю, что ей было легко жить на подачки. Она учила охотиться вовсе не от скуки.

Отец замолчал, погрузившись в воспоминания. Я пыталась сообразить, когда они успели пообщаться аж четыре раза.

— Слишком мало, я понимаю. Виктор пытался вас выманить, нападая на меня, но Келли была осторожна, да и я не хотел рисковать. Два раза из четырех мы разговаривали по телефону.

Нападая на него? Нет, новостей определенно слишком много для одного дня.

— Ты ходила в школу? — строго спросил Рейнер.

— Нет, — осторожно ответила я.

— Видимо, просьбу тебя прятать Келли восприняла слишком буквально, — с непонятной интонацией произнес Рейнер и отвернулся.

Я-то знала, почему еще Келли прятала меня так тщательно; почему ограничивала контакты с другими людьми, хотя теперь считала это ошибкой. Если бы я оказалась готова к такому количеству чужих эмоций, возможно, было бы легче пережить все, что свалилось на меня за последнюю неделю. Я словно теряла себя, прикасаясь к людям, а возвращение обратно походило на попытку не утонуть. Келли говорила, что такие, как я, почти не встречаются, и отец, видимо, все же не в курсе. Но ведь должен быть кто-то, кто знает, что с ними делать. Моя мать? Виктор?

— У нас все было хорошо. Мы объехали всю страну, много времени проводили у океана. Мотели Келли не очень любила, мы останавливались больше в кемпингах или снимали летние домики, — я не торопясь подбирала слова, и отец внимательно слушал. — Я безмерно ей благодарна за все, что она для меня сделала.

— Я тоже, — глухо сказал Рейнер, изучая клумбу под ногами. — Чего бы тебе хотелось?

Вопрос выбил последнюю опору из-под ног. Тяжело осознать, что ты плод случайной любви и твоя жизнь всего лишь преграда для достижения цели.

— Не знаю, — печально ответила я. — Мои желания что-то значат?

Отца ответ привел в неистовство. Его ноздри раздулись, глаза потемнели.

— Конечно значат! — разозлился он. — Даже не смей думать иначе.

— Разве? — саркастично спросила я. Будто мало было неприятностей из-за способностей. — Я всего лишь препятствие, которое Виктор пытается устранить. Недоразумение, которого не должно существовать. Мне вообще все это не нужно.

Мой сарказм превратился в злые слезы.

— Виктор недостоин даже пыли под твоими ногами! Он всего лишь раб своего тщеславия. Каждый твой волос стоит больше, чем все его чванство! — Горячность отца удивила. Я, широко распахнув глаза, смотрела на него. — Тереза, твое появление на свет стало главным событием в моей жизни. Если бы я мог, то провел бы каждую минуту с тобой, оберегая и помогая. И ты должна понять, что все эти обстоятельства ничего не значат. Ты сама вершишь свою судьбу. Не грехи твоих родителей и не гордыня завистников, а ты сама отвечаешь за свои поступки и решения, сама выбираешь, кто ты.

Сердце бешено забилось, не в состоянии решить, бояться ему или радоваться. Человек передо мной пугал и вдохновлял одновременно. Пугал решимостью придать моей жизни смысл. Я же не видела в ней никакого смысла, только если…

Я заколебалась, но его искренность притягивала как магнит. Я несмело приблизилась к нему и положила руку на рукав пиджака. На меня тут же обрушились гнев и бессилие, растерянность и негодование. Я подождала, пока утихнет шквал.

— Выходит, с кем бы я ни осталась, этот человек будет в опасности? Значит, я не могу остаться с тобой?

Он вздрогнул, и сожаление об упущенных возможностях ударило неожиданно.

— Ты — все, что у меня есть, Тереза, — просто сказал он.

Потом мы гуляли по саду. Я больше не решалась на физическое прикосновение. Каждый раз он выплескивал на меня такое количество сильных эмоций, что я уже перестала различать границы своего «Я». Он расспрашивал о детстве: о местах, где я бывала, о книгах, которые читала. Только из-за его искреннего интереса я смогла выдавить из себя ответы. Он слушал молча и сосредоточенно, не оспаривая каждое слово, как делала Келли. Наверное, за пару часов я сказала больше, чем за всю жизнь.

В его вопросах не было и намека на способности. Все-таки он не в курсе. Я раздумывала, рассказать ли сразу или сначала попытаться увидеться с матерью.

Незаметно мы переместились в столовую. На улице начали сгущаться сумерки, и Грета накрыла ужин. Выходит, мы пропустили обед и даже не заметили. Во всяком случае я. Мне не сильно хотелось есть. Нервные встряски не способствовали аппетиту, поэтому я просто наблюдала за мужчиной напротив. Казалось, отец родился для того, чтобы вся эта суета и мелкие хлопоты, вроде смены блюд и наполнения бокала, проходили мимо, тогда как я дергалась всякий раз, как Грета приближалась к моей стороне стола.

Одно не давало покоя. Я подождала, пока Грета выйдет из комнаты.

— Я могу отказаться?

— Отказаться от чего? — он вскинул на меня взгляд, оторвавшись от тарелки, которую перед ним только что поставила Грета.

— От трона. Как ты.