Виктория Падалица – Шакал. Багряный рассвет (страница 3)
– Ну-ка дай погляжу. – второй охранник нехотя согласился и протянул руку.
Не подозревая о том, как он поступит, я передала ему ребенка. Наивно веря, что ничего ужасного не случится.
Но охранник, брезгливо покосившись на лицо малыша, холодно воспроизвел.
– Брак. На выброс.
– Отдайте! Вы не посмеете! Он живой! Он живой! Скажите Шалхе!
Я попыталась отнять у него малыша всеми силами, что во мне были, но безуспешно.
Отбросив меня на землю, охранник развернулся к собачьим вольерам и позвал.
– Эй, Тузик! Иди сюда, малыш! Хочешь вкусненького?
– Нет! Не смейте! – в ужасе завопила я, схватившись за его ногу и намереваясь укусить.
Но не успела – его напарник приставил ко мне автомат и оттащил за волосы.
А сам охранник взял малыша за ножку, вынул из пакета и швырнул к вольерам, отдав на съедение собакам.
Голодные, привычные к человечине собаки молнией сбежались в кучу и принялись рвать крошечную плоть на куски. Они ели его. Ели живого ребенка. А он был так слаб, что не вскрикнул ни разу. Они ели его на моих глазах…
Я не знаю, что было после. Я не контролировала ни себя, ни то, что происходило вокруг.
Только лишь помню, что кричала так громко и надрывно, что казалось сошла с ума.
А потом – размашистый удар прикладом по голове, и вдруг наступила тихая темнота. Безмолвная, удушающая темнота. Которая утихомирила мое разрывающееся от боли сердце. Но к сожалению, не навсегда.
Глава 4
На протяжении всего оставшегося дня, я приходила в себя после пережитого… Даже не знаю, как это назвать. Ужаса – слишком примитивно. Зверства – не передает той душераздирающей картины в полной мере…
И только ближе к вечеру осознала, где я вообще и почему оказалась зарытой в прицепе с сеном.
На мое счастье, девушки из первого отряда оттащили меня от собак, пока валялась без сознания, и припрятали под сеном.
И когда я, к вечеру того же дня пошла обмыться от присохшей к коже грязи и травы, то столкнулась лоб в лоб с Шалхой.
Он, черт проклятый, поджидал меня у душа и был невообразимо пьян. Настолько пьян, что едва ли стоял на ногах.
Таким пьянющим я его еще ни разу не видела. И очень понадеялась, что Шалха из-за того так сильно напился, что его ребенка заживо сожрали собаки.
– Не хочешь побегать по лесу? – томно воспроизвел Шалха, к моему досадному удивлению, пребывая в поразительно игривом расположении духа.
– Предлагаешь испытать удачу, да? Мне, да?! – выдала я непроизвольно истеричным шёпотом.
– Почему нет, мон шарм?
Смерив меня глазами и не переставая кидать пошлые намеки, изрёк Шалха с коварной насмешкой.
Понимая, что ему могли даже и не сообщить о случившемся, посчитав это чем-то незначительным, рядовым, обыденным, меня всю раздирало упрекнуть Шалху в том, что он отсутствовал в лагере в столь чудовищный день. Но в последний момент я передумала поднимать скандал на повышенных тонах и требовать максимально сурового наказания для виновных в гибели ребенка.
А точнее – одумалась, а не передумала.
Ведь Шалхе могли и сообщить уже.
Вряд ли этот факт стали бы утаивать от правой руки хозяина филиала ада. Пусть, инцидент и незначительный для таких чудовищ, как все они без исключения, но тем не менее.
Да, скорее всего, Шалха в курсе случившегося.
Только загвоздка в том, что самому Шалхе, вероятнее всего, плевать, съели его очередного ребенка собаки или же свиньи, либо его умертвили иным способом. А раз так, не стоит и пытаться воззвать к его совести. Совести там с роду не водилось. Впрочем, как и всего того, что свойственно нормальному человеку.
Кое-как я все же усмирила в себе взрывной порыв пылающего в груди гнева и смиренно отвернулась, сдержанно проговорив.
– Я уверена, что не добегу. Потому и пытаться не стану.
– Уверена, что не добегу… И пытаться не стану… —раздражающе насмешливо коверкал он мои речи. – Жаль, жаль… Я б поохотился на тебя в полёте. Пташка ты моя залетная…
К моему опасению и непримиримому негодованию, Шалха после того взялся приставать ко мне, желая отыметь у всех на виду. И несмотря на мои стоические отпирания и попытки оттолкнуть его, ему все же удалось залезть рукой ко мне в штаны.
– Жаль, что меня ждут обязанности. Потому не могу провести с тобой время. А так бы я тебя ух… как натянул бы… да прямо здесь…
Ядовито шептал он мне в лицо, грубо теребя между ног и с каждой секундой вызывая во мне лишь одно желание – расправиться с ним максимально безжалостно.
– А ты снова ёжиком притворяешься? С чего вдруг? Где же твоя любезность к хозяину?
– Собаки съели! – огрызнулась я, свирепо поглядев ему в глаза.
– Ах, вот оно что… Вот оно что…
Шалха вынул из меня пальцы и чувственно облизал их, не обрывая зрительного контакта со мной.
– Надеюсь, ты будешь скучать по мне, мон шарм. И когда вернусь, – а вернусь я с рассветом, – ты вспомнишь, как следует разговаривать с хозяином и трепетно выразишь мне свою любовь при встрече.
– Не надейся, Шалха. Я тебя ненавижу. – решительно прошипела ему в лицо, едва удержавшись, чтобы не плюнуть туда же вдовесок.
– Грубо. Очень грубо, мон шарм. Ты разбила мне сердце. Но я не против, чтобы ты меня ненавидела. Ведь ты имеешь на это право. Только на это, кстати. – изъяснялся он с нескрываемой иронией. – И еще. По поводу сегодняшнего инцидента…
Я невольно напряглась и замерла, опустив глаза. Ведь сейчас Шалха заведет разговор о растерзанном маленьком ангеле…
– Ты впечатлила всех своей выходкой. Любишь детей? – с таким холодным, невыносимым безразличием добавил Шалха, словно вещал о погоде на другом континенте.
Теперь нет сомнений, что Шалха в курсе случившегося. И его совсем не тронуло это. Ни грамма скорби на его лице не заметно даже если очень сильно приглядеться.
– Люблю. Очень люблю. Дети – это ангелы. Они посланы, чтобы отдать нам, грешным, погрязшим в пороке и мирских слабостях, свои небесные крылья. Дети – это чудесный подарок от Господа! С ними нельзя обращаться так, как обращаетесь вы! Гореть вам всем в аду за это!
Выпалила я на одном дыхании и затихла, ожидая услышать в ответ вовсе не то, что этот презренный дьявол во плоти изрёк дальше.
– Да, да, мон шарм… – с переигранным сожалением вздыхал он. – Хороший ты человек, раз так думаешь о детях, чудесах и прочей лабуде. Очень хороший человек. Однако не во всём ты так хороша, как хочешь показаться. Далеко не во всем…
Шалха смолк пугающе резко и обратил на меня свой гневный, пробирающий до костей, взор.
– Почему не справилась со своими обязанностями?
Глава 5
– Девочки нажаловались на тебя! Ты не принесла им дрова, и из-за тебя задержали обед! Аж на час задержали! Из-за тебя Вика получила выговор! Первый выговор за всю её карьеру! Как так получилось, мон шарм?! Где ты шлялась целый час?!
В один миг Шалха стал необычайно серьёзен и зол, как будто кто-то незримый передвинул бегунок его хорошего настроения на противоположный режим.
Я понимала, что наказания мне не миновать. Оно неизбежно и последует незамедлительно.
Недолго сомневаясь, всё-таки решилась признаться Шалхе, хоть и не во всём. Ведь он ни разу не поймет, что я только-только пришла в себя после того, чему стала свидетелем, и совсем была не в состоянии что-либо делать.
А тех неравнодушных к моей проблеме девушек, которые спасли меня от прожорливых собак, спрятали от надзирателей и, как выяснилось, ещё и собрали дрова вместо меня, при этом солгав Шалхе, я выдавать не стала. Надо бы поблагодарить их за помощь. Они реально сделали очень много для меня.
– Я собирала дрова, хозяин… Пыталась донести быстрее… – принялась я жалобно мямлить, чтобы оправдываться, и чтобы моё оправдание пусть немного, но засчиталось как уважительная причина. – Но у меня запястья болят… Не могу тяжёлого поднимать… Очень больно рукам… Не слушаются меня… Всё валится из них, что бы не взяла…
– А ну-ка покажи, где болит. – приказал Шалха после минуты удивлённого молчания.
Тогда я несмело протянула руки вперёд, к нему. Но побоялась глядеть на Шалху в тот момент, когда он принялся рассматривать мои запястья на предмет увечий.
Побоялась поднимать глаза, чтобы ненароком не схлопотать от него, если вдруг увечья покажутся незначительными.
– Да у тебя же растяжение связок. – визуально подтвердил Шалха мои предположения, что к счастью. – Надо бы поберечься некоторое время. Тяжёлую работу выполнять нельзя.
– И что же мне делать, хозяин? – продолжала я лебезить перед ним и давить на жалость, имея шкурный интерес.