Виктория Миш – Париж, тигр и портрет (страница 2)

– Расписку написать?

– Не стоит. Я верю вам.

Я бросила взгляд на портрет, такой манящий, и на незнакомца. Ай, будь что будет! Может ли портрет принести неприятности?

– Я, Света Менялова, хочу забрать портрет.

– Отлично. Но повторите, используя не «хочу», а «желаю». Это чрезвычайно важно. Прошу.

– Ладно, – не смогла я сдержать сарказма. – Я, Света Менялова, девица двадцати пяти лет от роду, желаю забрать сей чудесный портрет.

Едва последнее слово слетело с моих губ, воздух снова дрогнул – на этот раз ощутимее. Мужчина стремительно подошёл к стене, стянул с тумбы бордовое бархатное покрывало, аккуратно, с почтительным поклоном, завернул в него портрет.

– Уберите его в сумку, чтобы избежать лишних взглядов.

– Но он не влезет в рюкзак, – попыталась я возразить, хотя теперь портрет в его руках казался на удивление компактным.

Он сам ловко снял с моей спины рюкзак, расстегнул его и уложил свёрток внутрь. Я лишь стояла с открытым ртом, наблюдая за его уверенными движениями.

– Быстрее. Они скоро будут здесь.

– Они? – наконец выдохнула я.

– Те, кто недостоин владеть им. Вы открыли им путь своим присутствием. Портрет позвал своего хранителя. Теперь вам нужно скорее вернуться на родину. И не расставайтесь с ним. Пока он с вами, они не смогут его забрать.

Его слова потонули в оглушительном звоне, будто одновременно разбились сотни хрустальных бокалов. Я в ужасе зажала уши. Мужчина насторожился, дёрнул что-то в стене рядом с массивным комодом – и каменная панель бесшумно отъехала, открыв тёмный проход.

– Сюда. Скорее.

Я вцепилась в лямки рюкзака и кинулась за ним. Мы не поднялись наверх, а стали спускаться в сырое, холодное подземелье по узким скользким ступеням. Я больно ударилась головой о низкий свод, но мы бежали вниз, пока в конце туннеля не показалась дверь – ослепительно белая, нелепая в этом мрачном месте.

От неё веяло такой странностью, что меня охватил леденящий страх.

– Ступайте, пока они не нашли этот ход, – сказал проводник и, после мгновенной паузы, добавил: – Если понадобится помощь в смертельной опасности – возьмите.

Он протянул мне кольцо. Тёмный, похожий на старую медь металл с зеленоватыми прожилками венчал крупный тёмно-красный камень.

– Гранат? – спросила я по привычке.

Он молча взял мою руку и надел кольцо на указательный палец.

– Скажите: «Амбруаз», и помощь придёт.

– А сейчас она не нужна? – воскликнула я, услышав сверху нарастающий топот множества ног.

– Идите. И ни о чём не жалейте, – произнёс он – Амбруаз – и мягко, но решительно подтолкнул меня к белой двери.

Оставаться не имело смысла. Я открыла дверь и шагнула в… обычный, запущенный коридор, похожий на подъезд в хрущёвке, заваленный сломанными стульями и картонными коробками. В трёх шагах была ещё одна дверь – простая, деревянная. Я открыла и её.

И оказалась на площади Сорбонны.

Ветер с новой силой ударил мне в лицо, осыпав колючими снежинками. Я вздрогнула и резко обернулась. За моей спиной захлопнулась невысокая деревянная калитка, встроенная в каменную стену. Как я прошла через неё, не согнувшись? Я попыталась открыть её снова – дверь не поддавалась, будто никогда не была входом никуда.

Эта невозможность ошеломила меня больше всего. Я ещё минуту стояла, пытаясь осмыслить случившееся, но мир вокруг жил своей жизнью: гудели машины, спешили туристы. В конце концов, я поправила рюкзак и побрела дальше.

Теперь всё было иначе. Я рассеянно следовала за русскоязычной экскурсионной группой у церкви, почти не слыша слов гида. Внутри клокотала тревога, смутное предчувствие бури. Кольцо на моём пальце при дневном свете казалось древним и невероятно красивым. Я украдкой любовалась им, пока группа перемещалась от экспоната к экспонату.

Снег почти прекратился, но день оставался серым и промозглым. Осознав, что не ела с завтрака, я купила в ближайшей булочной сэндвич. Жуя его на ходу, я брела по парижским улицам и чувствовала каждой клеточкой: моя прежняя, спокойная жизнь закончилась. Впереди лежала неясная даль, полная тайн, и я с тоской понимала, что именно о таком приключении, пусть и страшась его, подсознательно мечтала всю жизнь.

Глава 2. Мечты о странствиях

Мансарда – именно так зовётся чердак в этих краях – укрывала меня от спустившихся на Париж ранних сумерек. В уютной полутьме, под скосом крыши, я не решалась выходить на улицу. Причина сидела во мне самой, выползшая из тёмных закоулков сознания: паранойя. Наглая, всевидящая. Мне неумолимо чудилось, что за мной следят. Слишком часто оборачивалась я на шорох шагов, но видела лишь обычных прохожих, торопливых и безразличных.

Пересидеть бы остаток дня здесь, в безопасности четырёх стен, глядишь, и отпустило бы… Но было одно «но». На календаре – тридцать первое декабря. Через несколько часов я планировала подключиться к хозяйской сети и слушать новогоднее обращение президента, а слушать его натощак не хотелось категорически. Значит, нужно было идти в ближайший супермаркет.

И вот тут меня сковал настоящий страх. Выйти на улицу, неся с собой этот портрет? Немыслимо. Оставить его здесь, в съёмной мансарде? Ещё страшнее. Золочёная, переливающаяся в полумраке рама, тонкая паутина кракелюра на старинном холсте – всё это кричало о ценности, которую я, простая смертная, даже не могла оценить. Мысль о возможной краже леденила душу.

Брать картину с собой казалось верхом глупости. Но и оставить её… После часа бесплодных метаний я сдалась. Так и быть, разорюсь на пакеты и как-нибудь донесу всё до дома.

Подъём по узкой винтовой лестнице, похожей на штопор, и без того был для меня, жительницы равнин с лифтами, настоящей Голгофой. Парижане, мои соседи по этому старинному дому у канала Сен-Мартен, взбегали по ней легко и привычно. Они, счастливцы, жили в истории. Я же покупала лишь её иллюзию – крохотную мансарду в самом центре, с гуляющими сквозняками и низкими потолками, но зато по цене, которую могла себе позволить. Мечтала же пожить хоть немного, как настоящая парижанка!

Пока я раздумывала, мир за окном преобразился. Пушистый, невесомый снег, выпавший внезапно, укутал улочку в белоснежный саван, скрыв потёртости фасадов и превратив всё вокруг в рождественскую открытку. Я не удержалась, достала фотоаппарат, чтобы запечатлеть эту мгновенную красоту. В видоискателе уже сложился идеальный кадр…

И тут из ниоткуда вырвалась тень. Резкий рывок – и камера выскользнула из моих окоченевших пальцев. Это было так несправедливо, так обидно, что я закричала – нелепо, отчаянно, надеясь на чудо или хотя бы на помощь прохожих.

Но вместо помощи сзади на меня набросились. Чья-то рука грубо зажала рот, другая с железной хваткой обхватила плечи, потащила в тёмный провал переулка. Это был не грабитель, польстившийся на аппарат. Его намерения читались в каждом движении, в каждом сдавленном дыхании за моей спиной – низменные, животные, направленные на меня.

Мы боролись в гнетущей тишине заснеженного тупика. Я билась, кусалась, пыталась ударить в пах, в колено – всё тщетно. Он вцепился в меня как клещ, его сила была нечеловеческой. Отчаяние придало мне резкости: в какой-то миг мне удалось впиться зубами в его руку. Хватка ослабла на долю секунды – и я со всей силы ткнула каблуком в его подъём. Раздался стон, хватка ослабла ещё, и второй удар позволил вырваться.

Я помчалась, не разбирая дороги, задыхаясь от страха и боли в боку, к свету и людям главного проспекта. Добежав до толпы, обернулась. Никого. Тишина.

И тогда холодный ужас сменился леденящим пониманием. Это не было случайностью. Его не было, когда я вышла. Он ждал. Он позволил тому, первому, украсть фотоаппарат – лишь чтобы отвлечь, выманить. Его целью была я. Света Менялова. Лично я.

Как теперь возвращаться? Руки тряслись мелкой дрожью. Я, не раздумывая, побежала дальше – к сияющей вывеске супермаркета.

Внутри царила распродажная лихорадка. После Рождества полки ломились от уценённых кексов, сладостей, диковинных закусок. Механически, почти не глядя, я набрала салатов, вяленых колбасок, бутылку красного сока – искать что-то другое не было сил.

На кассе начался фарс. Бережливость взыграла во мне с новой силой: я отказалась от прочной сумки и принялась укладывать покупки в три жалких бесплатных пакетика. Они тут же начали рваться у меня в руках. Кассирша хмурилась, очередь за спиной начала нервно вздыхать. И тогда, в панике, я раскрыла рюкзак.

И увидела свет. Мягкий, тёплый, золотистый свет, сочащийся сквозь ткань, укрывавшую портрет, будто из самой глубины холста зажгли свечу. Завороженная, я подняла глаза.

Мир изменился. Время замедлилось, звуки ушли. Стоявший за мной мужчина смотрел на меня не взглядом скучающего обывателя, а горящими угольками глаз, а его рот искривился в оскале, обнажив ряд неровных, острых, почти хищных зубов.

Я вскрикнула, схватила рюкзак и, побросав половину покупок, рванула к выходу.

Снежная тишина площади длилась ровно два шага. Меня схватили сзади, с такой силой дёрнули за рюкзак, что я едва устояла. Передо мной возникло… нечто. Из человеческого облика проступало другое: удлинённая морда, шершавая шерсть, горящие яростью чёрные глаза-бездны. Когти, длинные и острые, как лезвия, впились в ткань рюкзака, рвали её с лёгкостью бумаги.