Виктория Ман – Гор (страница 46)

Улыбка, наконец, трогает дряблые губы.

— Не волнуйся, мой мальчик. Они с радостью тебя примут. Но знай, тебе будут задать вопросы о прежних хозяевах.

— Боюсь, я не смогу поведать ничего интересного.

— Верное решение. Скоро все об этом забудут. Время стирает даже великих, что уж говорить о каких-то бренных Цветах.

Солнечные зайчики и птичья стайка. Волна на водной глади пруда — то резвятся рыбы. Тодо бросает на девушку и мальчика в саду взгляд, прежде чем продолжить:

— Настоятель, я заметил во дворе девочек. Они учатся при храме?

— Верно, это будущие танцовщицы.

— Прошу вас, разрешите моей спутнице тоже посещать занятия. Понимаю, она несколько старше, но я уверен в её таланте.

— Она разве умеет играть иль танцевать?

— Настоятель, — гордость в голосе непоколебима. — Она прекрасно играет на биве и поет, умеет читать, писать и считать. Яль! — она сразу оглядывается. — Прошу, подойди.

Улыбка девушки пронзает солнечное сплетение, шелковый шнурок вплетен в вороную косу. Склоняется Тодо в сдержанном поклоне:

— Молю, позвольте ей проявить себя. Она вас не разочарует.

Дом стоит в отдалении от других строений на самой границе с лесом. Спрятавшийся за деревьями, расположившийся на холме. Переглядываются мужчина и девушка, не сговариваясь, в молчаливом согласии, что лучшего места не найти. Ближе к храму, дальше от любопытных глаз, пока не окрепнет дитя.

Изумрудное семейство встречает нового учителя радушно и задает множество вопросов, жадных, требующих, словно взгляды на первом в жизни Тодо пиру. Но вежливо молчит Тодо, и вскоре вопросы затихают, как затихают волны в безветрие, бессильные добиться.

А время идет. Идут месяцы, лето перетекает в осень, осень же кутается во взбитую перину зимы. Тревога притупляется, пускает корни быт, куда более уверенный, основательный, чем раньше. Чувствует себя полноправной хозяйкой Яль, чувствует себя полноправным хозяином Тодо. И каждый из них знает, что другой ждет его под крышей.

— Смотри, Гор, зайчик, — хихикает девушка.

Комочек снега из её пальцев аккуратно ложится на доски веранды. Бусины рябины — глаза, темные листочки — длинные уши.[1] С трепетом касается двухлетний мальчик белоснежных боков. И так, и сяк подступает к зайчику, точно тот живой и может испугаться ненароком, вскочить на лапки, убежать.

— Ему нужен длуг! — выпаливает, наконец, со смехом. — Можно я сделаю ему длуга? — канючит у Яль и, получив одобрительный кивок, сразу зарывается руками в сугроб.

Кружится снег. Гроздь в мужских ладонях горит покрытым инеем пламенем. Опускается на край веранды Тодо, чтобы была не столь значительна его разница в росте с девушкой, предлагает угоститься. И отвечает согласием Яль. Берет одну ягодку. Лопается тонкая кожура на языке, разливаясь кислой сладостью.

— Этой ночью луна

Так ярко сияла на небе,

так был чист ее свет,

что покрылась льдом в одночасье

гладь пруда, где играли блики.[2]

Потрескивание углей. Светла и нежна полная луна на безоблачном небе. Забылось дитя сном, беззаботно сопя в колыбели рукавов. Забылся дремой и Тодо. Ссутулившись, подперев рукой щеку, навис над мальчиком. Укрывает мужские плечи накидкой Яль. Опустившись на корточки вглядывается в разгладившийся лик Тодо, словно впервые открывая для себя давно знакомые черты.

— Как проходят твои занятия? — он встречает её одним и тем же учтивым вопросом.

Ждет в некотором отдалении от ворот у статуй псов, что сторожат храм, когда выйдет Яль за порог, когда помашет ему рукой и поспешит навстречу.

Волочит прутик по земле мальчик. Лисенок выглядывает из-за ворота. Первые звезды зажигаются на небе, а гранатовая полоса горизонта гаснет под молебен стрижей. Орхидея заколки.

Яль убирает прядь за ухо. Бросает взгляд снизу-вверх на мужчину, задорно, игриво, как давно уже не смотрела. Прежний воронёнок, прежний блик, затерявшийся в обсидиане. Кудрявый, смешливый, с кошачьим прищуром зеленых очей и кривым клыком.

— Мы учили новую песню, — произносит с деланной важностью, заложив руки за спину. — Я обязательно вам её сыграю, учитель Тодо.

Ежедневны ритуалы: проводить мужчину утром, встретить по возвращению из поместья, передать дитя и отправиться в храм. Чтобы в сумерках Тодо неизменно очутился у ворот в желании не дать случайно заплутать Яль во тьме или унестись с ветром. Не добравшись до их общего дома.

***

— Что-то случилось, учитель Тодо?

Он подает мальчику новые бусинки. Опускается по правую руку Яль, идет ей восемнадцатый год.

— Учитель Тодо?

— Я раздумываю над крещением Гора, — он моргает, оттаяв. Узелок, узелок, узелок. Мальчик полностью увлечен своим занятием. — Все знатные потомки Небесных Людей проходят обряд в трехлетнем возрасте, а он кровь от крови настоящих людей.

— Но разве это не вызовет подозрений?

Страх было забытый возвращается. Пусть нет ни одного бесцветного пятна на детском теле, не касается звон ушей, не разливается по нервам покалывание, но столь боязно, что кто-то посчитает иначе. Отнимет, сломает. Хищные тени приходят во снах, отпечатываются в чужих взглядах.

— Этого я и опасаюсь, — соглашается Тодо.

Девичьи пальцы касаются алого шнурка, вплетенного в волосы. Словно спрашивают поддержки у его хозяина.

— Мы можем провести обряд сами?

— К сожалению, я не служитель храма, — удрученно поводит плечами Тодо. — У меня нет сана и дозволения на подобное.

Алтарь в углу комнаты хранит отпечатки. Две костяные фигурки княжеских дочерей. Дощечка с именем княгини и дощечка с именем княжича. Выцветший круглый божок с хмурым лицом и обшарпанными боками, когда-то живший на кухне. Крошечный клочок голубой ленты, что оплетал пучок волос одной вздорной, но доброй служанки. Рис и паровая булочка на блюдце — подношение усопшим. Палочки благовоний в память каждого, кто был в роковой вечер тогда в поместье.

— Мне кажется, это не столь важно, — убеждает Яль. Мальчик гордо демонстрирует законченный ряд. Девичья рука хвалит его, погладив по спинке. — Важно, что мы его благословим. А Боги услышат. Должны услышать, он ведь был одним из них. Услышат и предки, ведь он их плоть и кровь.

Кадка полна до краев дождевой воды. Гулко ухает гром, гигантской совой проносясь над крышей. Тучи копят влагу, тучи льнут к волнующимся кронам. Тодо является с дробью первых капель. Неловко улыбается запыхавшись.

Вспыхивают молнии, скручиваясь в водоворот Небесными Змеями. След сандалового масла на лбу и груди. Мальчик в руках Тодо оглядывается с живым любопытством, пока мужчина и девушка произносят молитву:

— Пришло дитя в этот мир. Храни его Иссу.

— Даруй крепкое тело и ясный разум.

— Даруй легкую судьбу и долгие дни жизни.

— Да будет счастливо дитя. Будет радостно под твоим небом и на твоей земле.

— И не изведает никогда горести, не прольет слез.

— А отец с матушкой будут рядом. И будут оберегать.

Крепко спит мальчик, и сон его странен. Марево пелены. Кружится снег вихрями, заметая безликий белоснежный мир. Что-то играет изумрудными бликами в самом сердце бурана, выхватывая очертания исполинского костяного Древа.

Мальчик не чувствует холода, не чувствует страха. Зыбкий звон касается его кожи воздушной вуалью, но не проникает внутрь, мерцая радужными искрами, точно трепещут чешуйчатые крылья.

Людские фигуры вдалеке: сотни и тысячи на краю бездонной пропасти. Взрослые, детские. Неподвластные ветрам, застывшие во времени, глядящие в Пустоту и выпускающие её из своей груди. Ведь приоткрыты рты, и льется песнь, единая, запредельно близкая и невероятно далекая, связывающая воедино бытие. Течет невообразимо прекрасной рекой.

Хруст шагов. Чья-то рука ложится на плечо, мягко разворачивая. Глаза зимней стужи отчего-то смутно знакомого юноши улыбаются. Касаются лба мальчика ледяные губы, шепчут вкрадчиво:

— Ничего не бойся.

Шрам разрезал родимое пятно. Разметались серебряные волосы на ветру, кристально-белы одеяния. Соскальзывает рука с детского плеча, когда выпрямляется юноша. На прощание проводит кончиками пальцев по щеке мальчика, прежде чем двинуться к людским фигурам и занять свое место на краю пропасти. Выпустить песню из остановившегося сердца, вливаясь в общий поток.

— Гор. Гор.

— Матушка? — мальчик разлепляет слипшиеся веки, сбито дыхание.

— Дурной сон приснился? — соль кожи. Пальцы Яль смахивают крупные бисеринки слез.

Тодо обеспокоенно заглядывает в комнату. Растрёпаны волосы, развязалась рубаха на груди, охрип голос:

— Что случилось?

— Гору кошмар приснился, — обнимает девушка мальчика.

Тот шмыгает на груди своей названной матери. Чья-то белоснежная тень у алтаря складывает руки в молитве. Завиваются в кольца струйки дыма, прежде чем расправиться. Летняя ночь, мирная ночь. Прохладный след поцелуя на лбу точно упавшая снежника благословения.