Виктория Ман – Гор (страница 31)
— Хотите, я спою вам песню, которую мама пела, когда мне было грустно? — влажна зелень. Крепится в светлой улыбке, делясь сокровенным, пока лучится нежностью мальчишеский лик. — Чтобы вы тоже не печалились.
Кивает серебро. Бережно обхватывает за плечи, привлекая к себе, позволяя девочке пристроить голову у ключиц. Утешает вкрадчиво, как умеет, в попытке забрать боль, впитать словно отраву. Благодарно прикрывает веки девочка, шмыгает еле слышно. Тепло исходит от прозрачной кожи княжича. Ускользающий пульс. Змеи серебряных кос пахнут прохладой: синей, глубокой, скрипуче-хрустальной как ясная зимняя ночь.
— Похорони разбитое сердце,
Ночь сокроет следы.
Спи, птенец гнезда вечного,
Ждёт нас свобода зари.
И когда придет срок,
Распустятся на холме цветы.
Распахнет ветер крылья,
Прочь из тесноты.
И умчимся ввысь, позабыв печалей плач,
Судьбу обретая в солнце славного дня.
Первая капля падает на щеку. Моргает девочка. Отстраняется от княжича, вскинув голову. Рыжий свет душен и подобен свиному жиру. Мрак теней стал гуще, плотнее.
— Юный господин, — выставлена вперед ладонь, беспокойство девичьих черт. Туча совсем близко. Сталкиваются молнии с зубодробительным треском. — Кажется, нам следует поспешить и вернуться.
Но проносится порыв ветра. Подхватив искры солнца, накрывает вдруг стеной ливня. Не успевает зажмуриться девочка. Лишь опустив голову, замирает в ожидании, когда обрушатся капли, когда вымокнет в доли секунды одежда, когда холод заставит содрогнуться. Но ничего не касается кожи. Только зыбкий звон достигает слуха, предлагая с опаской поднять взгляд.
Порхают радужные переливы. Расправляются прозрачным полотном над детьми, разбивая капли дождя искрящейся рябью, точно расходятся круги по водной глади. Пляшут по траве отблески, пляшут и по восторженному лицу, ведь ахает девочка, прежде чем рассмеяться громко, вскочить. Блики поднимаются выше, колыхаясь халцедоновой рекой. А струи дождя вокруг замедляются. Сменив направление, устремляются ввысь.
— Юный господин!
Мановение пальцев. Отводит взгляд княжич от радужных всполохов лишь на миг, чтобы встретиться глазами с девочкой, улыбнуться ей открыто с бесконечной радостью, с трепетной заботой, с всепринимающей безусловной любовью.
Гремит гром, гонит ветер тучу. Пока солнце пронизывает дождь топазовыми стрелами, пока занимается всё вокруг алмазным пламенем. Преломленный свет обретает причудливые формы, искусно расписывая неземное полотно.
В голосе же девочки стоят слезы:
— Это так прекрасно, юный господин, — шепот обнажает истину. — Ваш дар невероятен, как и жизнь, которую вы слышите.
***
— Вы напряжены, мой дорогой супруг.
Растирает княгиня мужские плечи, разминает каменные мышцы. Бесцветные пятна перемежаются с полосами шрамов, словно хлестала чья-то безумная рука. Клеймо меж лопаток: Небесный Змей остервенело заглатывает собственный хвост.
Жесткие белые волосы — проходится по косе мужа княгиня, расплетает аккуратно. Только если когда-то в этих прикосновениях была интимность, было волнение, была надежда, теперь это привычка. Многолетняя, застаревшая как покрывшаяся грубой коркой рана.
Даже не помнит вкуса женщина. Вкуса того, как одиннадцатилетней девочкой отчаянно краснела, думая о первой брачной ночи, как боялась до тупой боли в животе и лихорадочной дрожи в подгибающихся коленях, как получив скорую грубую ласку, думала, что так и должно быть, и наивно верила всей душой — если станет стараться, то заслужит любовь, ведь новоиспеченный супруг столь грозен, столь статен, столь завораживающе красив, как может быть красив опасный зверь в своем обманчиво ледяном равнодушии.
Волосы рассыпаются по широкой спине. Гребень в женских пальцах.
Первая дочь была невероятно похожа на отца чертами. Столь желанна, столь любима, столь лелеяна. Подснежник, родившийся в лютую стужу. И столь же скоро потеряна, потому что её дар никак не мог прорезаться, потому что он вырывался вспышками, словно крупные капли с трудом просачивались в крохотное отверстие в скорлупе.
Гребень замирает на миг, прежде чем продолжить расчёсывать.
А в памяти крохотное тело четырехлетней малышки, безвольно рухнувшее на песок. И треск, что оседает крошкой, точно все зубы выбили разом. Лопнула скорлупка, вытекло содержимое. Случайность — мерзкое склизкое оправдание для самой себя, которое вонзается отравленной иглой, ведь «ошибившийся» супруг ничуть не расстроен.
Масло камелии. Растирает его в ладонях княгиня, проходится по волосам мужа, перебирает вдумчиво.
Вторая дочь. Окружена няньками, ведь они старше, они опытнее и смогут помочь молодой матери. Воспитание строже, любовь сдержаннее. Но гнев чиркает огнивом, вырываясь из дитя чем-то необузданным. Надрывается страшным воплем пожара, что слишком велик для детского разума, и пусть мать гасит эти вспышки, но она не всегда может быть рядом. Как не оказывается рядом и в роковую ночь.
Коса выходит свободной, не давит князю на виски. Перекидывает её женщина на грудь супругу. Вновь смочив ладони маслом, принимается растирать его по плечам мужчины, по спине, не чувствуя ничего, кроме боли, не видя ничего кроме покоев, разбитых в дребезги. И детской ручки в бескрайней луже крови. Разбилось любимое зеркальце дочери, утонул кораблик белого носочка.
Слова застряли обломками лезвия. Гниют, так же как след от руки супруга на плече, когда он прошел мимо, оставляя задыхаться в припадке, слепо открывать рот и ползти к тому, что осталось от дитя.
— О чем ты думаешь?
Вздрагивает княгиня, очнувшись. Поднимает взгляд. Стальные глаза мужа в отражении зеркала наблюдают так пристально, что волосы становятся дыбом. Но лишь устало улыбается женщина, вновь принимаясь растирать масло по горячей коже.
— Ни о чем, мой дорогой супруг, кроме вас.
[1] Японская народная песня «Вишня»
[2] Отсылка к традициям сумо
[3] Закон Мабики — существовавший в Японии обычай избавляться от нежеланных детей
Или ты, или он
— Почему вы не прикажите их извести?
Император крякает на замечание молодого племянника. Прогуливается шаркающим шагом по гравию дорожки. Самовлюбленные гладиолусы, звездный агератум, резная астильба, изящная лаванда, ажурная фацелия, нежные бархатцы. Цветет императорский сад, похваляясь великолепием красок, пьянит дивными ароматами.
— А ты желаешь извести их, мой мальчик? — узловатые пальцы ведут по складкам махровой мальвы, пробуя их мягкость.
— Они смеют раз за разом восставать против императорского рода. Медные дома пора наказать и наказать так, чтобы они никогда более не посмели и слова сказать.
Скрипуч смех. Император идет дальше, заложив руки за спину. Волочится шлейф бело-голубых одежд, петли Небесного Змея на сгорбленной спине.
— Тогда ответь мне, мой мальчик, кто мы такие?
Юноша хмурится, следуя за дядей.
— Мы — члены императорского дома.
— А ещё.
— Потомки Старшего Наместника. Потомки Народа Иль’Гранда.
— Правильно, — тянет император. Стук зубов о зубы. Жевательное движение, непроизвольное, отдающее тиком. — Они тоже потомки, — юноша еле сдерживается, чтобы презрительно не хмыкнуть. Касается соцветия флокса, прежде чем гневливо смять сиреневые цветки. — Все мы — наследники славного прошлого. Медные дома и вправду дерзки, и их дерзость порой не ведает пределов. С каждым поколением ничуть не гаснет, — взгляд дяди укоряет. — Однако уничтожить их — значит уничтожить память. О Медной касте, о Небесном Народе. Кто тогда останется, мой мальчик? Потомки жалких Земных, что возделывали эту землю и были словно дикари?
Юноша виновато отводит глаза. Поглаживает рукоять меча, чтобы совладать со стыдом.
— Все мы — один пласт. Золотые, Медные, Изумрудные, Древесные, Черные. И негоже нам вырезать друг друга под корень. Вторая война Солнц и так унесла огромное количество жизней, отняла те крохи технологий, что остались после Исхода, — узловатые пальцы расправляют искалеченное соцветие флокса. — Мы не можем позволить себе потерять хоть ещё крупицу того, что есть.
— Простите, дядя. Я был неразумен в своих размышлениях, — но император уже утешающе похлопывает по локтю.
— Ты молод и горяч, мой мальчик. А молодости и горячности свойственна бездумная резкость. Лишь бы она не была опрометчива.
— Вы мудры, дядя.
Улыбка на губах юноши выражает восхищение, но гаснет, стоит императору произнести:
— Как наследник, на сей раз поход возглавишь ты. Князь Иссу поможет.
Тучи набегают на широкий лоб, сводя брови. Ходят желваки.
— Дядя, позвольте спросить, — император не оборачивается. Разглядывает бутон хризантемы, клинья лепестков. — Почему вы дали ему вольную?
Тень. Вздох.
— Потому что я был юн. Потому что не понимал, что делаю. И потому что это было самым малым из того, что он просил.
***