Виктория Ман – Гор (страница 30)
Высматривает княжич ребёнка из седла. Улизнув из ложи и сменив доспех на привычные одежды, кажется бесцельно разъезжает меж шатров, однако признав издали знакомую худенькую фигурку, поворачивает к ней. Краткий звон радужных бликов, чтобы обратили взор. Легонько качнуть головой, принимая поклоны слуг, и указать ребёнку взглядом направление, прежде чем как ни в чем ни бывало удалиться.
— Простите, я задержалась, юный господин, — сбегает девочка со склона. Зарделась от спешки, растрепались вороные кудри. Сверток ткани с угощением прижат к груди.
Но княжич и не сердится. Улыбается приветливо, втайне любуясь. Вскочив в седло, подает руку девочке, помогая и ей забраться. Натягиваются поводья.
— Пошел, Метель, пошел.
Никто не заметит пропажи наследника, пока его мать отдыхает в личном шатре от зноя, пока его отец коптится в лести гостей. Зеленое море полей плещется мелкими волнами. Они стараются держаться вдали от флажков. Находят брод и пересекают реку, подобрав ноги. Выбираются на другой берег, где точно не грозит нежеланная встреча. Лесная тень кажется особенно притягательной.
— Видите то дерево, юный господин? — указывает пальцем девочка на одинокую иву вдалеке.
Кивает мальчик. Жужжание шмеля, округло рыже-черное брюшко. Сверкают воды реки рыбьей чешуёй.
— Служанки рассказали, что если отправиться туда в одиночку в полночь в последний летний месяц, то можно повстречать дух молодой девушки. Когда-то давно она повесилась на иве, и никто не помнит почему. То ли от неразделенной любви, то ли спасаясь от нежеланного брака, а то ли вовсе узрела во сне нечто столь пугающее, что не смогла жить дальше, — тонкая шея обласкана солнцем. Мрачен тон лукавых уст, опускается до замогильного шепота. — И говорят, если при встрече с духом поклониться ему и произнести слова заветные, тогда он поведает о грядущем. А если этого не сделать, то схватит дух за лодыжки и утащит на дно реки. Иль удавит поясом.
Сброшены сандалии в высокую траву. Пятнышко укуса на правой голени, пожелтевший синяк на левой. Полные щиколотки. Шевелит пальцами босых ног девочка, расплываясь в лисьей усмешке.
— Страшно вам, юный господин? — спрашивает игриво.
Поводит головой княжич, не сдержав смешка. Бросает задумчивый взгляд на иву, на миг став сосредоточенным, словно прислушиваясь к чему-то, прежде чем пожать плечами.
— Я ничего не чувствую, — недоумение смоляных бровей побуждает объясниться. — Не чувствую ничего дурного в том дереве.
— А вы так можете? — девочка подтягивает колени к груди.
Поддается с интересом к мальчику, что сидит, скрестив ноги и обхватив пальцами худые лодыжки. Выпирают косточки.
— Могу, — улыбка смятения. Разбитое зеркальце на зубах, оставшееся без ответа и окончательно истершееся с годами. Скользит серебро очей, цепляется за ромашки. — Только я не знаю, правильно ли это. Отец про такое не говорил, — гаданья лепестков. Касается их ласково княжич, всполохи на кончиках его ногтей. — Но я слышу, как они растут, — расширяются зрачки, погружаясь в звон. Прежде чем растворить Пустота ослепительно ярка и необычайно полна. Так, как никогда не будет. Мимолетна жизнь, а оттого непостижимо прекрасна в своем пронзительном стремлении задержаться, а оттого непостижимо прекрасна в своей конечности. — И как всё вокруг движется, меняется, рождается, дышит, цветет.
Щека касается округлого колена, участливо заглядывает в глаза девочка.
— Вас это пугает?
Вновь движение плеч, а во рту княжича вкус крови.
— Только когда это заканчивается смертью.
Туча выползает искромсанными краями на горизонте, веет в воздухе приближающимся дождем.
— Что может быть дурного в том, чтобы слышать глас жизни, юный господин? — стелется ветер шелестом крон словно перебирает кто-то бусины, пересыпает пригоршнями. — Это ведь удивительно. Словно вы познали откровение, недоступное другим, прикоснулись к тайне сотворения. Мне бы хотелось когда-нибудь её узнать, — певучесть звуков. — И позвольте, но отчего бы вам не спросить у отца? Разве не развеет он ваши сомнения?
— Я не хочу его беспокоить, — взгляд княжича задерживается на девичьих запястьях. Поднявшись выше, замирает на уровне груди, не решаясь посмотреть на губы, кажущиеся непривычно притягательными. Румянец выступает на ушах мальчика, пробирается по шее. — И вдруг это известие его огорчит, — а внутри гложет дыра, договаривает уже беззвучно. — И он окончательно разочаруется во мне.
Закрылся меч, но кто помешает ему открыться вновь, ведь до шестнадцатилетия ещё три года.
— Мне очень хочется помочь вам, юный господин, — ложится черная прядь за ухо, сквозит сожаление. — Но я совсем не знаю, как подобает вести себя с отцами, и как им следует вести себя со своими детьми.
— А как бы ты желала, чтобы твой отец поступал? — княжич вдруг чувствует стыд, жгучий и едкий.
— Наверное, — поджимает пальцы на ногах девочка. — Чтобы он был со мной добр. Но и строг, а то я могу баловаться порой. И, — она ищет внутри себя это чувство, отчего-то смутно знакомое, — наставлял меня. Оберегал, — хихиканье сглаживает прорезавшееся смущение. — Простите, юный господин, мне трудно это представить.
Вопрос на кончике языка. Вновь смеется коротко зелень, догадываясь.
— Вы можете спросить.
— Но будет ли уместно?
— Я ведь сама об этом упомянула, юный господин.
— Тогда, — произносит медленно княжич, нащупывая тропку, — как твоя матушка оказалась в красном доме? И где твой отец?
Последний рисовый пирожок на бамбуковом листе. Груба ткань. Девочка не спешит с ответом. В раздумьях принимается раскачиваться взад-вперед. Ползет божья коровка по травинке, спасаясь от вереницы муравьев.
— Мою маму туда продал её же отец. Он тяжело болел, и ему нужны были лекарства. Маме тогда только исполнилось десять. Больше своего отца она никогда не видела. Прилежно училась, быстро выплатила долг за содержание и стала приносить большой доход. За это хозяйка дома маму любила и порой ласково звала «дочкой». Даже позволяла откладывать часть денег. Мама хотела выкупить себя. Это позволяется, но это чудовищно сложно, юный господин. Такие деньги собрать под силу только невероятным женщинам или их знатным и богатым покровителям. А мой отец… Мама говорила, что у меня его глаза, — мечтательный трепет ресниц. — И что он был красив. Тонкий, бледный и изящный, как журавль. Моя мама ему нравилась, и он маме нравился. Они заключили соглашение. По нему только мой отец мог посещать маму, а когда она забеременела, он щедро одарил хозяйку дома, чтобы меня оставили.
Травяной отвар, удар в живот. Избавиться заранее, а если уж родился, то закон «прореживания»[3] вступает в силу. Никто не осудит, когда нежеланному младенцу закроют нос и рот мокрой бумагой. Когда бросят в реку или специальный ящик, откуда не услышать плач заморенного голодом. Когда вынесут за пределы квартала и оставят на дороге на волю судьбы и случая, а чаще — диких зверей.
— Мой отец собирался выкупить маму, но, когда я родилась, он умер. От болезни. Он часто хворал, особенно зимами. Кашлял кровью. И та зима стала последней. Деньги унаследовала его жена, и она же заплатила хозяйке дома за то, чтобы никто и никогда не смог выкупить маму.
— Его жена? — растерянное удивление.
— Мама рассказывала, что моего отца женили рано. С супругой ему так и не удалось поладить из-за её жесткого характера. Знаете, юный господин, она ненавидела искусство и называла его пустой забавой, а мой отец, пусть и не сыскал славу, но писал чудесные картины. Мама говорила, что они были словно живые, вот-вот задвигаются. Детей у них не было, — пожимает плечами девочка. Шелковый шнурок вплетен в короткую косичку у лица. — Тогда мама заключила с хозяйкой сделку, и все деньги, что она сберегла, стали платой за мою свободу. А когда и мама умерла, — горечь опечатывает горло. Подсаживается ближе княжич, касаясь плечом острого плеча девочки. — То хозяйка сделала мне предложение.
Заслужить ранг и безукоризненную репутацию, и будут дороги одежды. Изысканные украшения, притягивающий взоры макияж. Обожание, преклонение. Крыша над головой и сытая жизнь, пока не угаснет внешний облик, не пролягут морщины, не одряблеет тело, не раскрошатся зубы, и не остается ничего кроме разбитой бедности.
— Но я отказалась и стала бродяжничать.
Дыхание ветра пробирает до мурашек. Скачки уже закончились, уступив место Стражам, их утонченному ремеслу. Кружится по арене фаворит, затмевая собой других. Завершает танец стали, истлевая во взгляде князя, перетягивая на себя всё внимание. Посланник смерти, символ чужого величия и инструмент чужой силы.
А туча набегает на лес. Тихо выдыхает девочка, отпуская скорбь.