Виктория Мальцева – За мгновения до... (страница 51)

Мне не нужны красотки, игры и развлечения, я питаюсь твоими взглядами, дышу твоими вздохами, живу твоими улыбками.

Друзья, гонки, мечты, интересы, пристрастия — всё померкло, расплавилось под действием исходящего из груди жара.

Дерзкая, непокорная сводная сестрёнка, заноза в заднице, кость в моём горле, я и понятия не имел, ЧТО ты сотворишь со мной, КЕМ для меня станешь, КАК именно возьмёшь надо мной верх!

Можно я уберу волосы с твоего лица? Чтобы ещё раз к ним прикоснуться, тронуть скулы, брови, изгиб губ и всё равно никогда не насытиться. Мой слух силится уловить твоё беззвучное дыхание, поймать его ритм, чтобы дышать так же. Потому что пока ты спишь, я охраняю твой сон, и мне ТАК тебя не хватает!

Сегодня — наша первая ночь. Она первая не только для тебя, Ева, но и для меня тоже, потому что всё, что было до этого — теперь стало ошибкой, самым большим заблуждением.

Мне хочется рассмеяться самому себе в лицо: ты дурак, Дамиен, ты полный кретин! Потому что твоё «настоящее» всё это время было прямо у тебя под носом! Бродило по дому, ездило в школу на автобусе, бросалось колючими взглядами и медленно, но уверенно порабощало тебя. Навсегда. Навеки.

Потому что то, что имеет ТАКУЮ силу, не может не длиться вечно. Потому что то, что расцвело в моей груди алым цветком, не может пройти бесследно.

Я люблю тебя, Ева. Я люблю тебя.

Просто дай мне свою руку, вот так, я буду сжимать её, пока ты спишь, но и когда проснёшься, не выпущу. Никогда не выпущу.

Глава 46. Шутки

Вы когда-нибудь задумывались о том, насколько же мы, в действительности, зависим от солнца?

В апреле Ванкувер погружается в цветущее благоухание, весь город — один сплошной японский сад. И в этом саду также буйно расцветает, разливаясь ароматами, наше с Дамиеном чувство.

Мы ведём беспорядочную и беспринципную сексуальную жизнь. Беспорядочную, потому что в ней нет и не может быть никакого порядка, а беспринципную потому, что мы любим друг друга где придётся и при каждой возможности: дома, в кровати Дамиена, моей кровати, на кухонном столе, в ванной, в душе, во внутреннем дворе, в его машине, моей машине, в лифте, на крыше небоскрёба, на крыше его машины и даже на ветке цветущей черешни в парке Королевы Виктории. В тот раз мне довелось испытать один из самых своих ярких оргазмов: хоть это и была глубокая лунная ночь, факт возможности быть пойманными на месте преступления превратил меня в дикую, похотливую кошку. А дурманящие своим сладким ароматом розовые цветы, залитые холодным лунным светом, жаркие поцелуи Дамиена, его вначале нежные, затем неудержимо настойчивые движения, бархатный голос, шепчущий в изгибе моей шеи непристойности, останутся в памяти одним из самых ярких воспоминаний самого счастливого года моей жизни.

Он смотрит на меня таким взглядом, каким никто до него не смотрел. Вот Кристиан глядит с интересом, как на пиццу, перед тем как её съесть. А Дамиен не так, нет. Сложно выразить словами все те тени, что мелькают в его глазах, вспышки, блики эмоций. Но чаще его взгляд неподвижен, словно замер в ожидании ответа. И неизменно одно — глубина, которую не измерить, потому что нет в природе линейки со шкалой бесконечности. И вся эта бездонность, закованная в безвольность, сфокусирована на мне, я — центр его Вселенной, я — сила чёрной дыры, затягивающей его все сильнее и сильнее, обещая отправить в иные миры. Я — мощь, сопротивляться которой бесполезно. И всё это в одном только взгляде, в единственном даже самом маленьком миллисекундном столкновении его каре-зелёных глаз с моими. Я и подумать никогда не могла, что во мне может быть спрятана ТАКАЯ сила! Что именно мне суждено стать тем кислородом, который так необходим для его жизни. Я освещаю его путь, я дарю ему счастье!

В конце апреля мои критические дни не наступили в срок. Я не испугалась — ждала. Ждала день, ждала два, ждала неделю. Затем купила тест, но он не выявил никаких перемен, а месячных всё так и не было. Когда, спустя 21 день, они всё-таки заявились, я разрыдалась и поняла, в каком страхе прожила последние три недели.

В свои девятнадцать я не была женщиной, всё ещё оставаясь ребёнком.

Это был урок музыки, репетиция выпускного концерта. Ученики, выстроенные пятью линейками, пели хором «O, Canada, O, Canada!». Не знаю, что именно произошло в моей голове, что за катаклизм здравого смысла, но именно в тот момент мне захотелось выплеснуть свою панику и накопленную за 21 день нервозность на того, кто, как мне тогда казалось, был во всём виноват — несостоявшегося отца, ни сном, ни духом не ведающего о моих приключениях.

Мы с Дамиеном оказались в одном ряду, однако между нами усердно орал слова канадского гимна Рон. Мне показалось, что так сообщить «папочке» новость будет даже забавнее:

— Рон… — дёргаю его за футболку.

— Чего?

— Можешь передать Дамиену кое-что?

— А подождать до конца никак нельзя? — улыбается, а в глазах ирония.

Да, наши так называемые «отношения» стали предметом стёба в компании, главным образом, из-за перемен, произошедших в Дамиене. Он действительно изменился… Расплавился!

— Нет, не могу, это важно и срочно! — настаиваю.

Дело в том, что Дамиен опоздал на репетицию, и мы с ним не виделись с самого утра, с тех пор, как он отвёз меня в школу, а сам укатил в мэрию решать организационные вопросы в отношении своего будущего ресторана.

— Ладно, — сжаливается Рон, демонстративно закатывая глаза, — выкладывай!

— Скажи Дамиену, что я беременна.

— Скажи Дамиену, что я беременна.

Вся весёлость на лице друга моего парня испаряется, мгновенно уступив место шоку и вылезающим из орбит глазам:

— Что?

— Да. Я беременна — передай ему.

Рон долго смотрит, надеясь уловить в моём взгляде несерьёзность, но я умею играть роли, когда нужно.

Он поворачивает голову в сторону Дамиена, так же долго смотрит на друга, затем осторожно зовёт и сообщает новость. Мне плохо видно, но в целом картина ясна: ни единой эмоции, ни малейшего признака переживаний. Лицо моего бойфренда — непроницаемая маска. На меня даже не взглянул ни разу.

Мы спокойно выходим с урока музыки, Дамиен как ни в чём не бывало прощается с друзьями, как обычно забирает из шкафчика мой рюкзак.

Идём к парковке в полнейшем молчании.

Он заводит Мустанг и трогается с места, взглянув на меня только один раз, и в этом взгляде я успеваю уловить жёсткость. Я жду, что его прорвёт, наконец, но в машине тихо как в гробу. Просто смотрит на дорогу, просто ведёт машину.

И теперь уже дёргаться начинаю я — он поверил, и не знает как себя вести. Ребёнок для него — шок. Он его не хочет, так же как и я, разумеется: мы оба слишком молоды, чтобы закапывать себя в пелёнках. Но Дамиен не знает, чего хочу я, и для него самое тяжёлое — завести со мной речь об аборте.

Только в машине до меня доходит вся глупость моей выходки. Я разочарована его реакцией, и хотя она, в сущности, на пустом месте, я вижу его лицо с выражением восставшего мертвеца, чувствую ледяной холод между нами и испытываю самую настоящую, нешуточную боль. Наша так называемая «любовь» не выдержала проверки самой тривиальной вещью — ранней беременностью. Хотя в девятнадцать, какая же она ранняя? Моя мать родила меня в девятнадцать.

Мы входим в дом, Дамиен бросает наши рюкзаки на пол рядом с диваном и шествует прямиком к холодильнику: стресс нужно заесть, а ещё лучше запить.

Пока поднимаюсь по лестнице, сражаюсь со слезами, говорю им, что ещё не время, это не та жизненная ситуация, когда стоит пачкать моё лицо. Решаю переодеться и поехать в свою студию. Едва дверь моей комнаты захлопывается, как её открывают снова, и я сразу же жалею, что не заперлась.

— Ева…

Дамиен выглядит ещё более серьёзным, чем был. Но жёсткости во взгляде больше нет. Я не знаю, что именно он пережил, пока мы ехали в полнейшей тишине, но точно нечто судьбоносное. Осталось выяснить, что.

— Что ты там делал? Внизу? — я не знаю, зачем задаю этот вопрос. Наверное, чтобы напасть первой.

— Воды выпил, — его голос мягок, и я восхищена тем, как профессионально он держит себя в руках.

Дальше происходит то, чего я не ожидаю: Дамиен берёт меня за руку, подводит к кровати, садится сам и усаживает меня рядом. Не выпуская моей руки, сжимая её ещё сильнее, задаёт свой вопрос:

— Что ты сказала Рону на музыке и попросила передать мне?

— Что я беременна.

Его рука перемещается на мой живот, я чувствую её тепло, даже жар, но не только — в этой ладони есть энергия. Мощная сила, которую очень хочется назвать жизненной.

Я поднимаю глаза и вижу мягкость. Бесконечную, засасывающую в свою воронку нежность. Её так много, как никогда ещё не было.

— Это правда? — спрашивает.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу выдавить ни слова. Моей глупой башке становится очевидной вся масштабность последствий моей неудачной шутки.

— Нет… Я пошутила.

Его лицо меняется, мягкость и нежность исчезают, уступая место холодности.

Слёзы всё-таки хлынули. Вначале размыли серьёзное лицо Дамиена, затем потекли по щекам.

— У меня была задержка почти три недели, но сегодня всё случилось. До того, как я сказала про беременность, — докладываю, всхлипывая.

Дамиен кивает и переводит взгляд на свою руку, всё ещё прижатую к моему животу. И только теперь я замечаю, как именно она прижата — плотно, пальцы растопырены так, словно хотят защитить, спрятать. Моё сердце сжимается, когда до мозга доходит, какое именно решение он принял в машине.