Виктория Мальцева – За мгновения до... (страница 49)

Только моя проблема в том, что женщина — не та.

Глава 44. Beautiful hell

Её губы, целующие мои, безвкусны, тело бесцветно, ладони, ласкающие мою грудь, плечи, руки, не дарят тепла, она больше не пахнет сексом, женщиной, в которой я хотел бы раствориться. Я не хочу её, но отвечаю на ласки механически, сам спрашивая себя «Зачем?».

Я плаваю в желе, в густом геле безразличия. В нём хорошо, потому что не так больно. Знаю, что делает она, и знаю, что должен делать сам, но руки — ватные, губы — неумелые, будто забыли, как ласкать женщину. Мел расстёгивает мою ширинку, но у меня нет эрекции. Так хорошо знающие меня нежные руки делают то, что должны делать, но жизни нет. И я поднимаю её волосы, наматывая их на руку, и совершаю то, что всегда гнало кровь к тому месту, где она сейчас так нужна — вдыхаю запах на её затылке.

И получаю эпический росчерк в полнейшем поражении. Я инвалид, человек с ограниченными возможностями, с глубоким и необратимым поражением мозга, потому что запах женщины, когда-то бывшей моей, вызывает нечто среднее между приступом удушья и рвотным позывом.

— У тебя стресс, — Мел целует мои скулы. — Всё пройдёт, всё наладится, Дамиен! Мой Да-ми-ен…

Это конец, взрыв сознания, восстание чувств и эмоций: я с силой отталкиваю её и, застёгивая на ходу джинсы, рвусь вон:

— Прости, Мел!

{Florence + The Machine — Big God}

Рёв моего Мустанга возвращает меня к жизни: я несусь по ночному хайвею вначале в никуда, затем осознаю себя на пути в Мишн. Нахожу отель и заваливаюсь спать, не снимая обуви.

Мне снится сон: мои ступни в реке, её мутные воды окрашены розовым, словно я стою в клубничном молоке, но чем глубже захожу, тем сильнее течение, тем насыщеннее цвет. Я плыву, легко раздвигая воду руками, плыву до тех пор, пока она не становится алой. Алой и спокойной, а в ней я нахожу то, что искал и хотел найти. Я обнимаю её всем телом, оборачиваюсь второй оболочкой, целую в шею, чувствуя, как млеет её тело, как удовольствие растекается по её венам, как чаще отбивает свои удары её сердце. Она поднимет руку, чтобы запустить свои пальцы в мои волосы, и на её запястье я вижу красный цветок. Мгновенно вспоминаю, что она со мной сделала, хочу оттолкнуть, но чем сильнее и отчаяннее это желание, тем плотнее мои объятия, тем сильнее сжимают её сладкое тело мои собственные руки.

Ева откидывает их сама и разворачивается, смотрит своим шоколадом, щекоча каждую мою клетку обиженным, почти ненавидящим взглядом. И она говорит мне кое-что:

— Это не я, Дамиен!

С этой фразой я просыпаюсь, вскидываюсь, повторяя её как полоумный: «Это не она, это не она, это не она!».

Мне плохо. Я медленно, но уверенно слетаю с катушек, не в силах справиться с предательством.

Хотя, предательство ли причина этой чёртовой упорной садистской боли в груди? Этой агонии?

Нет!

Это осознание, что больше к ней не подойду, не прикоснусь, не стану смотреть в её сторону. Мой нос больше никогда не втянет её запах, пальцы не повторят контур губ, бровей, не пройдутся по её шее и ниже к груди, на ладонях не рассыплются мягкие пряди её волос.

У меня забрали единственное, что когда-либо имело значение. Вырвали из груди, оставив зиять пульсирующую пустоту, сводящую с ума болью. Я не хочу боль, хочу её сладкие губы. Хочу приложиться языком к ложбинке между её грудей, и застрять там навечно. Хочу раздвинуть её ноги и сделать то, чего так и не сделал. Хочу быть безумным, неугомонным, отчаянным, хочу гореть и сгорать, но только избавиться от этой выматывающей пустоты.

Меня скручивает в позу эмбриона на грязном полу дешёвого отеля, я на коленях, моё лицо вжато в бёдра, руки накрывают голову, сдавливая её, как орех, стараясь выдавить все до единой мысли. Ведь боль, я знаю, она на самом деле не в груди, она в голове.

Что с ней сделать с этой головой? Оторвать? Позвонить Рону и попросить отцовскую пушку? Один выстрел — и мозги на хрен вынесет. Что ещё? Разогнаться и съехать с моста? Моя тачка не пробьёт тросы, но однозначно будет летать — другие люди погибнут.

Вечером нахожу бар и напиваюсь в хлам. Излишне волосатый, но добрый внутри Гастон помогает мне добраться до отеля.

{Sam Smith — Pray (Official Video) ft. Logic}

Я сплю, а во сне опять вижу реку, но на этот раз карие глаза не дают мне даже приблизиться, гонят, бьют, хлещут, оставляя обжигающие полосы всё там же, всё в той же дыре.

— Дай обнять! — требую у неё.

— Нет! — обжигает.

Пытаюсь догнать, но она быстрее.

- Скажи моё имя!

- Нет!

— Хотя бы раз скажи!

— Нет! — хлещет так, что меня подбрасывает.

И река становится полем, а в поле цветы. Её цветы.

— Иди туда, где твоя вера! — говорит бархатным голосом, ласкающим так, что моя рана пульсирует, сочится горько-сладким сиропом.

— Ева! — прошу её, но она непоколебима.

— Ева!

— Ева! — ору.

И с этим ором просыпаюсь. Но она так и не произнесла те звуки. Их всего несколько, но как много добра они могли бы сделать моей душе.

Холодная вода, струящаяся по моему телу, и живот, втянутый в рёбра. Я трое суток не ел. Трое.

Нужно брать себя в руки, нужно.

Надо выгребать. Как-нибудь.

Нахожу мобильник, прошу в лобби зарядное устройство, и отмороженно жду, пока появятся признаки жизни.

Меня потеряли, скорее всего. Не первый раз, но отца нужно предупредить.

Отца. У меня есть только отец. Мой отец.

Экран загорается и выматывает ожиданием полной загрузки.

Вечность спустя у меня 69 пропущенных вызовов:

5 — от отца.

37 — от Энни.

25 — от Мел.

И 2 от НЕЁ.

9 сообщений:

7 — от Энни.

2 — от Мел.

0 от НЕЁ.

Солнечный свет слепит мои отвыкшие от дней глаза, мимо пролетают здания городов, дома людей, сложные навесные мосты, тротуары улиц. Я еду домой.

Говорят, солнце — это хорошо, а дождь — плохо.

В Ванкувере все хотят солнца, ждут его, и ругают дожди. И я по привычке.

Но на самом деле, мне больше нравится вялый, обложной, надёжный в своей упорности дождь. Нет: я даже люблю его. У нас не бывает ливней, только ленивый, но такой привычный дризлинг, так приятно орошающий лицо, освежающий мысли, одевающий город в блестящую на вечнозелёных листьях и мостовых влажность.

Я вспоминаю детство и все свои «подвиги». Её поступки и мстительные ответы. Она бесила меня, нервировала, выматывала, но никогда не стучала. Ни разу. Ни одного.

Я открываю дверь родного дома, вхожу в холл, вижу озарённое радостью лицо Энни, стекающую с её пальцев на пол воду, нахмуренные брови отца, но не нахожу ЕЁ.

Поднимаюсь по лестнице, на мгновение замираю перед её полуоткрытой дверью: вижу спину в коротком белом топе, чёрные лямки бюстгальтера, собранные в беспорядочный пучок волосы, бёдра, обтянутые домашними шортами, розовые пятки. Она стоит на коленях перед кроватью, раскладывает на ней свои фото.

Замирает — чувствует мой взгляд.

Вздрагивает, встаёт, короткое время медлит и, наконец, оборачивается.

И наши глаза встречаются, чтобы решить всё прямо здесь, сегодня, сейчас.

Бесконечный поток непроизнесённых слов, диалог на уровне мыслей, чувств, и я сам не понимаю как, но вижу, знаю, что она не предавала меня.

Подхожу ближе, однако в глаза смотрю не потому, что ищу ответы на свои вопросы, а потому что не могу оторваться — попал в капкан, увяз как муха в сладко-горьком расплавленном шоколаде.