Виктория Мальцева – За мгновения до... (страница 47)

— Ты была права, но ошиблась с числом: только одна женщина — моя слабость. Только от одной мои мозги на хрен сносит! — улыбается. — Боюсь, наш первый раз будет быстрым. Не знаю, насколько долго смогу сдерживаться: ты такая…

Он смущается?

— Мне не с чем сравнивать, так что в любом случае… — сознаюсь.

— В каком смысле не с чем сравнивать?! — в его глазах недоумение, граничащее с шоком. Он даже приподнимается на локтях, чтобы иметь возможность получше вглядеться в мои глаза.

— В том самом! — улыбаюсь ещё шире.

Но Дамиен словно окаменел. У него явно пропал настрой.

Виснет неловкая пауза, и мне уже не хочется улыбаться.

— Тебе же девятнадцать, так? — уточняет.

— Так.

— И как ты умудрилась…

— Девятнадцать — не девяносто, Дамиен! — резко отталкиваю его и вскакиваю с постели.

Он лежит какое-то время, застыв в одной позе, пытаясь, очевидно, сообразить адекватный ответ, но как только моя рука ложится на дверную ручку, Дамиен в одно мгновение оказывается рядом, хватает за талию, и уже через секунду я возвращена на место. Его руки сжимают меня так крепко, что я не могу дышать:

— Пусти! Задушишь! — шиплю на него.

— Тогда не нервируй меня! — заявляет.

Мы молчим, но эта тишина ни для одного из нас не кажется дискомфортной. Наверное, потому что мы слишком плотно вжаты друг в друга.

Обдумав свои мысли, Дамиен аккуратно разворачивает меня лицом к себе и сообщает своё решение:

— Я не могу сегодня! Это не так просто… — зависает на мгновение и выдыхает, — быть с невинной девушкой! — скалится.

Спустя секунду уточняет с улыбкой:

— Девственницей!

— И что? Это как секс с гуманоидом? У нас физиология другая или анатомия?

Лучший ответ разъярённой мне — это поцелуй в губы, и Дамиен это уже давно понял. Он целует долго, с чувством, так же, как и всегда сладко, но всё же иначе. По особенному. Так, словно во мне вдруг обнаружилась хрупкость, о которой не знали раньше.

— Это большая ответственность — быть первым! — улыбается как пришибленный.

Я бы сказала, что у меня отвисла челюсть от этого заявления, но главный шок был ещё впереди:

— А для меня это будет важно вдвойне: потому что я хочу быть первым и последним!

Глава 42. Роковая запись или самый край обрыва

В то утро она пошутила. Шутка, которую не назовёшь неудачной. Шутка, которая открыла мои глаза на фундаментальную проблему.

Ева взбирается на меня верхом, в её глазах азарт, голод, тысячи откровенных намерений. Губы разминают одна другую, язык облизывает верхнюю в таком растянуто-ожидающем действе, что мой пах отзывается болью. Вряд ли она намеренно соблазняет меня, скорее, это неосознанный жест отчаянной девчонки, вдохновлённой витриной в лавке итальянского мороженщика.

— Ты смотришь на меня так, будто сейчас съешь! — признаюсь.

— Кажется, я чувствую себя так, словно вот-вот тебя съем! — соглашается.

— Приятного аппетита!

— Спасибо. Взаимно!

Спустя время добавляет:

— Надеюсь, происходящее не часть продуманной особо изощрённой игры, и ты не метишь добыть простынь после нашего первого секса, чтобы выиграть пари века?

Шутка больно резанула, и я ответил первое, что пришло в голову:

— Ты слишком много читаешь трэшевой литературы, Ева. Не будь такой подозрительной.

— Да? — странно проникает в меня взглядом, будто под кожу лезет.

— Да, — отвечаю, а сам чувствую, как леденеют руки, лежащие на её талии.

Холод от них расползается по телу и доходит до мозга: она не доверяет. Принимает правила игры, пока сам процесс ей интересен. Что будет, когда он иссякнет?

Меня распирает внезапно острое желание скинуть её с себя, но я не решаюсь. Боюсь! С ужасом взвешиваю последствия: Ева не Мелания, ей нельзя говорить, что вздумается — каждый взгляд, вздох, фраза под строжайшим контролем. Абсолютно всё подвергается критическому анализу и проверке на безопасность.

«Ева…» — зову мысленно. «Моя Ева, ты моя только потому, что я уже весь и без остатка твой. Так не разрушай же меня!».

В школу мы едем молча, в тишине возникшей утром дистанции. И от этой тишины мне физически больно.

Выйдя из машины, я беру её за руку и замечаю усмешку. Меня бросает в жар, мозг лихорадочно пытается найти ошибку, но никак не может. Из-за чего она такая? Что я сделал не так? Война в детстве? Или вся эта история с Днём Рождения Мел? Так, её уже не исправить. А жить хочется! Жить так сильно хочется! Особенно теперь, когда понял, что это такое — жить.

В коридоре перед дверью в её класс по французскому не выдерживаю: обнимаю, прижимаю к себе покрепче, нахожу губы и целую. А она опять за своё:

— Конспирация? Алиби?

Мне больно и на языке вертится: «Да, Ева. Всё на благо проекта «Ева и её репутация!». Но вместо этого мой рот произносит:

— Просто хотелось поцеловать. Я ведь не увижу тебя час. Целый час…

И не сказал ещё, что едва нашёл силы оторвать свою ладонь от её ладони. Что да, она была совершенно права — я веду себя как сахарный влюблённый придурок, и, что странно, меня ещё не тошнит от самого себя — ценности и приоритеты кардинально поменялись. Развернулись на 180 градусов.

Я слышу голос Мел, и вскоре она появляется в коридоре, Крис рядом.

Мы с Евой разрываем свои объятия, причём одновременно, но она одевает меня взглядом в горький скафандр вины. И я чувствую, глубоко внутри понимаю, что да — виноват. Нельзя было убирать руки. Нельзя.

Урок программирования и дизайна — унылая мутохрень. Уже каждый уважающий себя дурак знает, как пользоваться Фотошопом. Идиотские задания выводят меня из себя, но ещё больше эти тупые дуры, которые записываются в те же классы, что и я, чтобы иметь возможность попросить о помощи.

Я сегодня зол и никому ничего не объясняю. Я сегодня целиком и полностью в себе. Даже Рон не пытается со мной заговорить — знает, что огребёт.

Урок уже почти подходит к концу, когда в класс уверенно входят пятеро полицейских:

— Спокойно ребята, все остаются на своих местах. Мы здесь для того, чтобы каждый из вас был под защитой и в безопасности.

Второй, в очках и с брюхом, ведёт пальцем по листу, прикреплённому к жёсткой папке:

— Дамиен Блэйд и Рон О`Рейли прошу подняться и выйти из класса.

Мы обмениваемся взглядами ещё до того, как встать, и я предупреждаю Рона в любом случае держать рот на замке. Он согласно кивает.

В коридоре нам заламывают руки, прижав лбами к стене, обыскивают, выворачивая карманы и складывая их содержимое в полиэтиленовые пакеты. Как водится, объясняют наши права.

В школе звенит звонок, народ мгновенно заполняет коридоры: вытянутые лица, злорадствующие, перепуганные, нахмуренные, но среди них нет того единственного, которое я жажду увидеть.

Уже садясь в одну из многочисленных полицейских машин, замечаю Криса, Меланию, Эйдана и Лукаса в таком же точно положении, как и мы с Роном. Каждого изолируют в отдельной тачке — поэтому их столько, а точнее — шесть.

Собственно, уже по пути в участок мне ясна общая картина происходящего. Но в таких случаях лучшая стратегия — всё отрицать, даже если следователь убедительно сулит бенефиты чистосердечного признания.

Но в процессе допроса выясняется, что у них есть запись с нашими голосами. И на ней мы обсуждаем угнанные машины.

Сутки в одиночной камере, после неё перекрёстный допрос: Где? Когда? Какие машины? Сколько их было?

И самый главный:

— С какой целью?

— Хотели развлечься.