Виктория Мальцева – Вечность после... (страница 44)
Но вот это «каждый раз»… Он хочет, чтобы кроме того одного раза, были ещё?
Дамиен прижимается губами к моим закрытым векам:
- Знаешь, мне часто снились твои глаза.
- Знаю.
- Откуда?
- Неважно.
- Всё в жизни важно.
- Неправда. Есть много вещей, которые не стоят внимания.
- Каждая мелочь стоит внимания, если она связана с тем, кого ты любишь…
Боже, снова это ощущение падения в бездонную пропасть, где с каждым метром погружения голова кружится всё больше, а в груди растёт щекочущее чувство невесомости.
Дамиен прижимает меня к своей груди, и я краешком сознания замечаю, что на нём нет футболки. И штанов тоже. И белья.
Его руки стягивают мою одежду, ловко справляясь с каждой деталью, и в уверенности его движений растворяются все мои сомнения: глупо было предполагать, что он не способен на секс: только не Дамиен. Неразумно было страшиться боли: только не с ним!
Кажется… мы счастливы. О том, что будет завтра, думать сейчас неразумно, поэтому Дамиен и Ева, сознательно не оглядываясь на пережитое прошлое и ожидающее будущее, просто отдаются моменту. Рукам друг друга, губам. Ласкам и поцелуям.
Дыхание у моего уха говорит о том, что остановиться уже нельзя, даже если бы мне очень этого захотелось. Сдержать этого мужчину уже невозможно. Его тёплая рука раздвигает мои бёдра, нежно скользит по коже, и у меня нет сил её отбросить. А хочу ли я её отбрасывать?
И я, наконец, произношу то, что уже давно хотела ему сказать:
- Заполни мою пустоту! Дааа-ми-ееен…
В ответ он выдыхает жаркое согласие и толкается: смело, уверенно, даже напористо, совсем не так, как в тот злополучный прошлый раз, который обернулся моей трагедией.
Мне настолько хорошо, так сладко, что совершенно неожиданно я слышу собственный стон. Пусть тихий, глухой, слабый, но всё же это был стон, и именно он заставил сознание вернуться в мою обезумевшую голову. А в реальности мужчина, покалеченный аварией и неспособный самостоятельно передвигаться, занимается со мной сексом, нависает надо мной и вот прямо сейчас упирается коленями в матрас, совершая движения в том самом уникальном, одному ему известном ритме, способном творить чудеса. В полумраке спальни я наблюдаю за тем, как он кончает, вжимаясь в мои бёдра и откинув назад голову, как с силой вздымается его грудь, совершая быстрые частые вдохи, и пытаюсь понять, что происходит: я сплю? Грежу? У меня галлюцинации? Или больной внезапно исцелился?
Очнувшись от быстротечного затмения, Дамиен опускается, прижимается лицом к моему и затихает на несколько мгновений. Его горячие влажные губы сползают с виска на шею и начинают целовать. Я внимательно слушаю его рваное дыхание и собственное заячье биение сердца, пока Дамиен не прекращает своих поцелуев.
- Дамиен…
- Да? – замирает.
- Ты стоишь на коленях.
Тишина.
- И ты только что двигал своей чёртовой задницей! – мой голос повышается на октаву с каждым произнесённым словом.
- Да?! – он как будто не удивлён.
- Да!
Я упираю руки в его взмокшую грудь и отталкиваю, резко скинув с себя.
- Да! – уже почти взвизгиваю. – Как давно?!
Моему возмущению нет предела.
- Я не знаю… только что… – неуверенно отвечает.
- Не ври!
Слышу протяжный вздох и шорохи, внезапно загорается прикроватная лампа, заполняя спальню тёплым светом, и я вижу Дамиена, стоящего у кровати на своих чёртовых собственных ногах…
Я смотрю в тёмные глаза, полные замешательства, и понимаю, что меня, кажется, давно дурачили.
- Ты с самого начала мог ходить? – на этот раз мой голос спокоен, и это верный признак приближающегося урагана. Этого лгуна ждёт шквал моего гнева.
- Нет, не с самого начала… - улыбается, виновато хлопая глазами.
- С какого времени тогда?
- Ну… пару месяцев, может быть…
Мы смотрим в глаза друг друга, не отрываясь. И я бы тонула в тепле и мягкости его взгляда, если бы не чудовищная обида: он снова меня обманул. Опять!
- Зачем? – спрашиваю и слышу сама, как вибрирует мой голос.
Его взгляд скользит по моему телу, он видит шрам на моём животе и улыбка мгновенно слетает с его лица. Мне больно видеть то, КАК он смотрит теперь на меня: на его лице ужас и, наверное, отвращение. Его глаза неуверенно возвращаются к моим, и мы смотрим друг на друга вечность.
Господи, как я могла забыть об этом шраме? Как? Зачем позволила ему включить свет? Почему не закрылась простынёй или хотя бы какой-нибудь своей тряпкой…
Он чувствует моё смятение и, совершенно уверенно ступая ногами по деревянному лакированному полу, подходит ко мне.
- Не подходи! – предупреждаю, поднимая руку. – Не подходи, или я убью тебя!
- Ева, - он тянет ко мне ладони. – Ева, не злись! Прошу тебя!
Но я злюсь, и злюсь сильно. Так мощно, как ещё, чёрт возьми, никогда! Да я его на куски порву, этого подлого симулянта!
- Ева, я сейчас всё объясню! Ты только не дыши так нервно, - просит. – Тише, тише, тише… - оборачивает руки вокруг моей талии, но я вырываюсь, чтобы влепить пощёчину в его подлую физиономию.
Глава 37
Глава 37. Театр иллюзий
- Кулаками споры не решают! – вбивает в мою голову всю дорогу по пути от школы до дома отец.
Я не согласен, а потому насуплен, нахохлен, ершист. Все шипы наружу, все иголки. И вдруг вижу на каменном парапете нашего подъезда к дому девчонку. Она скачет по нему на одной ножке, обутой в сандалию с лиловой бабочкой: раз, два, три – сменила ногу, и снова: раз, два, три.
Мой взгляд примагничен, мозг залип на этом простом представлении, и я даже не задаюсь вопросом: кто это и что ОНА делает на нашем полуразвалившемся каменном заборчике под старыми, посаженными в ряд туями?
Её распущенные волосы, забавно подскакивающие с каждым прыжком, короткое платье красного цвета с принтом из белых котов нравятся мне с первого взгляда. С самого первого мгновения, как мои восьмилетние глаза увидели эти худые ноги, острые коленки и тонкие руки, с первого столкновения с карим прожигающим взглядом мой мир окрасился в новые тона и краски. Это был не взгляд, это был лазерный бластер - один прицельный выстрел, и ты труп.
А потом её мать… наша мать, сказала, что мы будем жить вместе. Ева фыркнула, я сделал то же самое в ответ. На следующий день она нечаянно разбила чашку и не призналась, пока отец извращался в наказаниях. Я молча принимал кару и придумывал, как буду мстить. Кажется, это было её кошачье платье – я вырезал в нём дыру. И насыпал древесных муравьёв в постель, и они искусали её, оставив на коже шишки сливового оттенка. Стыдно вспоминать теперь, но это было. Всё это было, и всё это прошло.
Теперь я – в инвалидном кресле, она – в раковине своего комфортного психического расстройства и килограммах маскировки. Живёт, будто по реке плывёт, и не важно, что проскакивает мимо на её берегах, а позади остаётся очень многое: увлечения, стремления и мечты, жизнь, семья, любовь.
Самое тяжёлое, самое жуткое для меня сейчас – отсутствие её взгляда. Она не смотрит в мои глаза. Совсем. И так с самого начала. Лурдес об этом предупреждала, но иметь дело с психически нездоровым человеком не так просто. Я не знаю, когда мне можно говорить, и что именно. Я не знаю, слушает ли она меня. На вопросы отвечает, но не на все - больше половины игнорирует, и я даже не представляю, слышит ли она меня.
Это жутко, это больно, и это тяжело.
Но какой бы ни была моя ноша, я понесу её до конца. До самого.
В груди жжёт. Я пью отцовский коньяк, глядя на мокрые листья вечнозелёных кустов под нашим окном. Зима, а им хоть бы что, блестят в фонарном свете, уже который день вымоченные дождём. Забавно, летом наши лужайки высыхают, а зимой благоухают. Никогда не думал об этом раньше.
Но часто вспоминаю наш разговор с Лурдес:
- У неё шизофрения?
- Я склонна думать, что нет. Мой диагноз: острое полиморфное психотическое расстройство.
- А в чём разница?
- В прогнозе. Если я скажу тебе, что она – шизофреничка, ты оставишь её здесь и пойдёшь запивать горе алкоголем. Потом вернёшься к жене и стыдливо признаешься, что твоя сестра сошла с ума. А если я скажу тебе, что у неё психотическое расстройство, и оно полностью излечимо, не оставляя никаких последствий, то ты, скорее всего, заберёшь её отсюда. И у неё будет шанс.
Я смотрю на носки своих туфель - Ева всегда обращала внимание на мою обувь:
- Лурдес, ты ведь меня совсем не знаешь, - поднимаю голову, чтобы видеть её глаза. - Мы с тобой, в сущности, никогда не общались.