Виктория Мальцева – Вечность после... (страница 46)
Я закрываю лицо руками – мне стыдно. До щемящих слёз. До кома, сдавившего горло и грудную клетку.
И Ева «помогает» мне пересесть, больше мешая, конечно, и не заметив, как обычно, что я опираюсь на свои «мёртвые» ноги.
Я совершаю ошибки. Тактические и методические:
- Ева, - спрашиваю мягко, негромко, аккуратно, - где твоё кольцо?
- Какое?
Она будто спит и бредит во сне, а я пытаюсь стучать в её сон реальностью:
- Моё кольцо…
Просто хочу понять, определить для себя некоторые базовые вещи: кольцо – символ обещания, которое я не сдержал, и мне нужно знать, как глубоко проросла в её душу обида.
И лучше б у меня отсох язык, а вместе с ним и беспутный мозг. Что видят мои глаза, сердце не способно выдержать: Ева почти задыхается, хватает ртом воздух, сдавливая одной рукой собственное горло, а второй, добела сомкнутой в кулак, сжимает свою футболку в одном очень важном месте – на груди. Как раз там, где находится её… наша татуировка - знак наших чувств и взаимных обещаний. В её глазах слёзы и боль, я пытаюсь обнять, отрывая руку, которой она себя душит, но силы в ней неимоверные. Какие-то не женские, ненормальные. В следующую секунду она срывается и летит наверх, захлопнув дверь, дав мне понять щелчком замка́, что вход воспрещён. Я пытаюсь стучать, кричать, угрожать, потому что с ужасом осознаю, на какие шаги способна Ева. Обещаю выломать дверь, но, в итоге, нахожу более разумный, хоть и уже изрядно забытый за все годы способ – спрыгиваю с балкона своей бывшей мансарды на террасу Евиной комнаты. Она лежит на своей постели, скрючившись, сжавшись в нечто, напоминающее человеческий эмбрион, и тихонько воет, зарывшись лицом в плед. Я понимаю, что обязан оставить её в покое, но уйти боюсь, а потому почти всю ночь мокну на террасе, прижавшись спиной к стене и скрутившись от холода в эмбрион, похожий на Евин.
Глава 39
Глава 39. Гроза
Я проснулся от грома. Грома, которого никогда не бывает в наших краях даже в мае. Лежу, смотрю в потолок и словно вижу нас двоих под раскидистым дубом во Флоренции.
Тёплый августовский ливневый дождь и солнце - странное сочетание воды и света, сиреневой серости и золота. Ева прижималась ко мне, и в эти мгновения, где она мокрая разгорячённая от бега прячет свой нос у меня на груди, ищет в моих руках защиты, я чувствовал себя живее всех живых. Невероятное, фантастическое ощущение нужности, настолько сильной необходимости кому-то. Кому-то, кто нужен, как воздух, тебе самому. Эйфория от осознания всей магии этого простого и сложного совпадения.
Дерево, спасшее нас от неожиданного флорентийского ливня, жило своей многовековой жизнью в небольшом сквере неподалёку от железнодорожного вокзала в Коверчано, где мы с Евой остановились на время моего обучения. Это была спокойная западная часть города на улице Санторе ди Сантароса, далековато от центра, реки Арно, всех основных достопримечательностей и Джелатерии дей Нери, в которой я медленно, но уверенно постигал науку приготовления лучшего в мире мороженого. Мой мастер-класс длился всего неделю, но все часы, проведённые в старинной кухне с высоченными арочными окнами, вытягивали из меня душу. Потому что где-то по узким улочкам Флоренции бродила моя непоседливая Ева–фотограф. Я всегда поражался тому, как чётко она видит кадр. Как, совершенно не владея наукой фотографирования, чутьём и умом улавливает тонкости игры света, расположения объектов и цветовых пятен на снимках.
По вечерам, нагулявшись по городу, мы любили забираться на одну из смотровых площадок вдоль Арно и, свешивая ноги с высоких парапетов, любоваться ночным городом и рассматривать сделанные Евой за день фотографии. Её снимки были отличными, некоторые даже выглядели открытками, но, если она бывала в настроении снимать портреты случайных прохожих, туристов или жителей, у неё выходили настоящие шедевры: румяный пекарь в белом костюме, уставшие глаза пожилой женщины, глядящие друг на друга влюблённые, капризный ребёнок, весёлый ребёнок, и я… немного пришибленный, потому что счастливый.
Тогда под деревом Ева сказала мне:
- Хорошо, что нет грозы.
- Неужели боишься? – усмехаюсь.
- Угу, - признаётся.
- Ну ты даёшь! А я уж думал, Еве совсем не знаком страх!
- Я не боюсь людей, но кто я против стихии? Страшно! Чувствуешь себя хрупкой беспомощной букашкой!
- Глупая… людей нужно бояться, а не грозы!
Раздаётся ещё залп грома: небо словно разверзлось прямо над нашим домом. Ева сейчас одна в своей комнате, и я чувствую, что она боится. Сама смастерила себе клетку и теперь сидит в ней, один на один со своими страхами - смешно и горько одновременно. Меня терзает желание подняться к ней, обнять, успокоить. Если не оградить, то хотя бы дать ей это чувство – безопасности и защищённости, спрятать в своих руках от её внутренних страхов.
Ещё один удар грома, и я не выдерживаю: вскакиваю, лечу по лестнице, перепрыгивая ступеньки, в её комнату, распахиваю дверь, но её постель пустая – Евы нет. Господи, думаю, куда она могла деться? Постепенно глаза привыкают к темноте, и я шарю ими по комнате, не решаясь включить свет. И, наконец, нахожу её…
Мои глаза закрываются, потому что смотреть на это невозможно. Я не врач, не специалист, я просто человек, который имеет лишь общее представление о шизофрении, знания, полученные в сети, и проявления этой болезни у любимой женщины не просто пугают, они убивают: Ева забилась в самый дальний от окон угол, спрятав лицо между стеной и ребром Икеевской полки с книгами, которые читала когда-то в юности. Когда-то, когда жила здесь, когда любила меня и верила. Мне больно видеть эту душераздирающую картину. Больно до слёз. Я не думаю о том, что делаю, не взвешиваю последствий, просто хватаю её на руки и переношу в постель, укрываю нас обоих одеялом, потому что её руки, ноги и нос холодные как лёд.
Еву трясёт то ли от холода, то ли от страха, она плачет, а мне кажется, что я вот-вот сам сойду с ума от её боли. И хотя мне так и не удалось ничего выяснить о происшествии, повлекшем настолько тяжёлые последствия, меня не покидает навязчивое чувство, что всё я знаю. Каким-то непостижимым чутьём, буквально каждой своей клеткой или фибрами души осознаю причину.
Я лихорадочно глажу Еву по голове, совершая ладонями быстрые, рваные движения, и вжимая их с силой большей, чем следовало бы, словно стремлюсь выдавить из неё воспоминания, требую показать мне, что там?
Непривычно короткие волосы рвут мне душу – когда-то они были не просто красивыми и длинными, они сводили меня с ума, и каждый раз, как мои пальцы зарывались в них, а ноздри втягивали запах, я впадал в эйфорический транс, получал самый уникальный, ни с чем не сравнимый кайф в природе.
А потом случается то, что раздавит мою выдержку – Ева сжимает в кулаке футболку на моей груди и с силой вдавливает своё лицо в то же место, как когда-то в Италии – туда, где должна была быть татуировка.
Её татуировка. Знак моей любви к ней и обещание верности.
Я должен был заботиться о ней несмотря ни на что.
Я должен был любить её несмотря ни на что.
Я не имел права уходить.
Не имел, чёрт возьми, права оставлять её одну в этом доме с ними, с людьми, поломавшими нашу жизнь, отравившими наши чувства, лишившими не только семьи и родительской любви, но и возможности любить друг друга!
Утро. Ева не задаётся вопросом, что я делаю в её постели, и где моя коляска. Поднимается так, словно ничего прошлой ночью не произошло. Ровным счётом ничего.
Мои глаза не готовы слушать призывы разума и совести. Я говорю им, что Ева больна, но они не спорят, а просто смотрят. Смотрят и видят изменившиеся линии так хорошо когда-то известного мне тела.
А я всё равно хочу её. Всегда хотел. Её душа болеет, тело располнело, между нами пропасть предательства, кровного родства и отстранённости, но в это мгновение я мечтаю содрать с неё одежду и трогать, гладить, прижимать к себе…
Ева стаскивает с себя футболку, в которой спала, оставаясь в одном белье. Моё сердце останавливается, во рту пересохло, в глазах темнеет, в паху… там и до этого было максимальное напряжение. Я впитываю, пожираю глазами каждое её движение: Ева приседает на корточки, выдвигая ящики, тянется к верхнему, наклоняется, но мне видно только спину. А нужно до одури, до изнеможения, чтобы она развернулась лицом.
Она находит то, что искала, и уходит в ванную.
А я пытаюсь прийти в себя: глупец, она даже не пыталась тебя соблазнять! Она тебя не видит, не воспринимает, не помнит, кто ты, и кем был для неё!
Стараюсь дышать глубже, думать позитивно. Но до чего же, чёрт возьми, больно стать никем! И продолжать чувствовать…
Ева возвращается после утреннего душа влажная, замотанная в полотенца. Снимает их, чтобы переодеться, но я больше на неё не смотрю.
На подушке лежит скомканная футболка - та, в которой Ева обычно спит и, конечно, потеет, когда жарко или страшно. Ей бывает страшно во сне - я знаю, потому что регулярно слышу, как она кричит.
Протягиваю руку, стягиваю её с подушки и подношу к своему лицу. Ева невозмутимо наблюдает.
- Ты так сладко пахнешь! - втягиваю носом её запах и слежу за реакцией.
Я делал это и раньше, но никогда у неё на глазах. Теперь хочу, чтобы она видела и знала, потому что больше не могу скрывать то, что чувствую. Не хочу стыдиться: здесь, в этих стенах, где время остановилось, и нет проклятых осуждающих глаз, любопытных ушей, я не хочу притворяться, мне нужно быть настоящим. Честным, искренним, откровенным.