Виктория Лисовская – Проклятье египетского жреца (страница 23)

Глафира пожала плечами, продолжая намыливать тарелки.

– Вот, я искал информацию про «Надежду» с этими сфынксами, и вот, оказывается, недавно, в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году, приняли русский алфавит азбуки Морзе, а ты про нее, небось, не слыхала? – ухмыльнулся сыщик.

– Какой азбуки? – Глаша смахнула прядь волос со лба.

– Какой-какой? Такой! МОРЗЕ! Вот, полюбуйся! На кораблях, оказывается, можно особыми стуками информацию передавать. Это же достижение какое, научный прогресс, – Аристарх Венедиктович был весьма увлечен научными совершенствованиями. – Представь себе, Глашка, это особый алфавит, особая система кодирования. Это великолепно!

Глаза сыщика зажглись ярким огнем.

– А ты все в грязи копаешься, когда даже моряки морзянку знают. Все, вот тебе журнал – сиди, просвещайся. Почитай новости – потом мне перескажешь, а то у такого гениального выдающегося сыщика не может быть невежественной прислуги, – Свистунов швырнул журнал на обеденный стол. – Я приду проверю.

Глафира снова пожала плечами: ей было не до новостей в области науки, она всерьез размышляла над египетскими проклятиями, которые принадлежали области, скорее, эзотерической, чем научной.

Июнь 1869 г. Санкт-Петербург

На следующее утро Глафира, немного обидевшись на вчерашние слова хозяина о своем невежестве, с самого утра отправилась на Английскую набережную – еще раз внимательно рассмотреть фиванских сфинксов. Горничная чувствовала, что разгадка преступления кроется здесь – в темном прищуре глаз египетских чудовищ, но как это связано с действиями Расчленителя и кто же убивает и калечит невинных девушек, понять не могла.

Пока она долго и внимательно разглядывала левого сфинкса, который сегодня вел себя вполне привычно и никаких странных знаков и выражений не показывал, за спиной Глафиры раздалось вежливое покашливание. Она обернулась и увидела Якова Менжинского; у художника за спиной находился мольберт, а сам он, немного смутившись, что его снова застали на набережной, чинно поклонился Глаше.

– Добрый день, сударыня. Вы что здесь делаете? Прогуливаетесь? Так рано? – Глаша неопределенно кивнула и отвела взгляд от стража Аменхотепа Третьего.

– Да, знаете, погода хорошая, вот решила перед завтраком моцион провести, – пожала она плечами. – Я в кондитерскую собираюсь.

– Места здесь стали неспокойные, негоже молодым девушкам без сопровождения гулять, – покачал головой художник. – Неужели вы про Расчленителя не слыхали?

– Слыхала, конечно. Только вот намедни в газете писали, что поймали душегубца – и это оказался наш с вами знакомец – Асхаб Аф-Аффанди, который был на приеме у княгини Эллен Муратовой, – спокойно ответила Глаша.

Яков Константинович нахмурился, принялся устанавливать мольберт и доставать кисти и краски.

– Ой, барышня, не верю я, что это Асхаб всех поубивал, не похож он на убийцу.

– А полковник Филин считает, что очень даже похож, – Глаша прощупывала почву, пытаясь подвести живописца к интересующей ее теме. – И похоже, что после его ареста на девушек нападать перестали.

– На девушек-то перестали, а вот за конюхов принялись, – уточнил Менжинский.

Он уже достал художественные инструменты и принялся делать наброски статуи.

– А можно полюбопытствовать, что вы рисуете? – Глаша подошла посмотреть.

– Я не рисую, а пишу, – сквозь зубы недовольно заметил Яков. – И вы же сами прекрасно видите, что я делаю. Пытаюсь запечатлеть левого сфинкса.

– Неужели того самого, у которого выражение морды меняется? – ахнула горничная. – Вы пытаетесь поймать этот момент?

Менжинский скривился при этих словах, ничего не ответил, а продолжил вглядываться в египетскую скульптуру.

– Но зачем вам? Или, лучше сказать, для кого вы это делаете? Только не говорите, что для вечности и будущих поколений – это просто банально и смешно! – фыркнула девушка. Она специально заглядывала через плечо художника на рисунок, прекрасно видя, как Менжинскому это не нравится, но в голову Глафире пришла интересная идея, и она хотела ее проверить.

Яков Константинович не отвечал на ее вопросы, только кривился, не отрываясь от работы. Художником он был, безусловно, талантливым, и вот уже на бумаге все явственнее отображался египетский полулев-получеловек.

– Можете мне не отвечать, но я, кажется, знаю, кто вам заказал сию картину. Вы ведь сначала отказывались, но видно, Филипп Лурье вам очень много денег пообещал за выражение изменившейся морды сфинкса. Он сам ее увидеть не может, но ему почему-то весьма важно узнать, как выглядит выражающий эмоции сфинкс. Ну как, я права? – Глафира была необычайно серьезна и даже не улыбнулась.

Но эмоции Менжинского сами ответили на ее вопрос, подтвердив догадки.

Яков Константинович оторопело уставился на девушку, брови его задрались вверх от удивления. Заикаясь, он произнес:

– С чего вы это взяли, б-барышня? Я… это… п-п-росто так… Решил порисовать… Я люблю рисовать. Мне ник-к-кто нич-чего не заказывал, вы ош-шибаетесь…

А у самого так быстро забегали глазки, что Глафира сразу поняла, что попала пальцем в небо. Конечно, они с Аристархом Венедиктовичем наблюдали нервную сцену между Менжинским и Лурье, видели смятение художника, но только Глаша заметила, как расстроенно смотрел на сфинкса египтолог Лурье, ему-то видения не чудились. Может, оно и к лучшему – что говорит о его здоровой нервной системе. А сейчас с раннего утра художник Менжинский поспешил зарисовывать того самого левого сфинкса, с которым и связана некая мистическая загадка.

– Сколько вам пообещал египтолог Лурье за картину? – быстро спросила горничная, не давая Якову Константиновичу времени увильнуть.

– Много пообещал, аж десять рублей, – промямлил Яков Менжинский, боясь смотреть в глаза девушки.

– Зачем ему левый сфинкс нужен? Вы только зарисовать его морду должны или что Лурье просил?

– Нет, не только морду – сейчас сфинкс ничего не выражает, мне нужно было зарисовать его с бородкой, как если бы она не откололась. И нужно сидеть здесь целый день, ждать изменения его морды, чтобы проследить за его взглядом. Так мне Лурье сказал, – замялся Менжинский.

– А почему тогда вы отказывались? В чем еще дело? – удивилась Глафира.

– Потому и отказывался, что всю эту мистику не люблю. Сфинксы кривятся, несуществующие бородки, но не это главное, – художник вздохнул.

Глаша молчала, ожидая продолжения.

– Видите эту красную краску, которой я пишу сфинкса?

Девушка кивнула.

– Так вот, это не краска, – Менжинский снова вздохнул. – Это кровь, но не бойтесь, барышня, это кровь курицы, я ее на Сенном рынке у птичников купил. Главное задание Лурье – рисовать сфинксов кровью.

Глафира хмыкнула и внимательно посмотрела в глаза фиванскому чудовищу.

Египет. XIV век до н. э

В последний путь в Долину Царей принца провожала погребальная процессия из тысячи сановников, плакальщиц, жрецов. Самого Аменхотепа и любимую супругу царскую Тийю несли рабы на богато расшитых носилках. Лицо жены царя окаменело от горя, но ни слезинки не упало из глаз царицы. Аменхотеп еще раз поразился внутренней силе Тийи, ведь всем было известно, как любила она своего первенца Тутмоса, но мальчика не смогли спасти ни щедрые подношения, ни неустанные молитвы, ни окуривания ладаном и благовониями. Младший сын Аменхотеп был еще слаб, но жуткая болезнь отошла, мальчик уже начал есть самостоятельно и с каждым днем выглядел лучше.

Хапу был прав – лишь одного царского сына он смог спасти, второго, наследника престола, забрали боги в отместку фараону Аменхотепу, чтобы тот не смел возвышаться над небожителями.

Сам царь с покорностью принял этот урок. Еще в пустыне он поклялся небесам, что его сын возвысит бога Солнца, и он никогда не откажется от этой идеи.

Самого верховного жреца Сехмет Хапу тоже погребли в Долине Царей, в соседней с сыном Аменхотепа Тутмосом пещере. Похоронили Хапу поистине с царскими почестями и размахом. Эту гробницу изначально готовили для членов семьи фараона, но из-за заслуг перед Аменхотепом и всем Египтом Хапу получил необычайные привилегии.

Как и обещал, Аменхотеп повелел выбить на стенах гробницы Хапу историю о Книге Тота, а на самом саркофаге были начертаны сакральные знаки, которые позволяли посвященным узнать главную тайну Египта.

Июнь 1869 г. Санкт-Петербург

Чушь еще какая! При чем тут кровь? Да еще и куриная! Что затеял Лурье, зачем такие странные картинки? Глаша чувствовала, что завязла в этом расследовании и топчется на одном месте, не в состоянии найти главное – преступника.

Может, Аристарх Венедиктович прав – она просто глупая горничная, место которой только на кухне, а еще в столовой – чтоб на стол накрывать и еду подавать.

Глаша прикрыла глаза, приложила пальцы к вискам: безумно разболелась голова, а тут еще сфинкс принялся ехидно улыбаться.

Привидится же такое!

Яков Менжинский, не теряя время, принялся зарисовывать выражение морды зверя, а Глаша на ватных ногах, стараясь не смотреть на картину, залитую куриной кровью, отправилась в кондитерскую к Попову.

Июнь 1869 г. Санкт-Петербург

– Аристарх Венедиктович, родненький, а помните, нас с вами египтолог Лурье на ужин приглашал, а у вас снова живот разболелся, и вы не сходили. Может, сегодня можно к Лурье на обед? – вкрадчивым голосом спросила Глафира, подливая хозяину чай на травах из пузатого сверкающего самовара.