Виктория Лисовская – Проклятье египетского жреца (страница 22)

При этих словах Авдотья громко расхохоталась:

– Дарья Степановна завтрак попросила? Да неужели? Вот ты горазда врать, не только лентяйка, но и обманщица. Барыня наша серьезно болеет, не ест ничего уже больше недели, целый день в комнате лежит, а ты тут напраслину возводишь! Ух, я тебя! – замахнулась сучковатой палкой Авдотья.

Глафира не успела даже прикрыться руками, как увидела, что на верхней площадке лестницы появилась барыня Дарья Оболенская. Она громко закричала, так, что ей удалось переорать саму Ермолаевну:

– Авдотья, это что за фокусы! Я долго еще буду свой завтрак ждать?! И почему мою горничную ты палкой охаживаешь?! Она мои приказания выполняет!

Дарья Степановна была хороша в гневе, глаза ее метали молнии.

Авдотья от удивления открыла рот и принялась мелко креститься:

– Дарья Степановна, да как же вы… Да мы думали, вы при смерти…

– А раз при смерти, то и кормить меня не надо? – снова закричала на нее барыня. – А ну, завтрак неси, и быстрее! А еще бумаги мне чистой, много бумаги, чернил дай!

Адвотья Ермолаевна, не переставая креститься, отправилась на кухню за завтраком.

Барыня подмигнула оторопевшей Глаше.

На шум выбежал из кабинета князь Оболенский.

– Это что еще за шум такой… – но договорить он не успел, с удивлением уставился на свою женушку, которую считал находящейся одной ногой в могиле.

Посвежевшая, стильно причесанная и выражавшая такой неприкрытый интерес к жизни и действительности, что Дмитрий Аркадьевич был поражен.

– Даша? Это ты?.. Но как?.. – шептал он. – Я же… Так доктор Лосев…

– Дурак твой Лосев и душегубец! – ворчливо ответила барыня.

Открылась дверь учительского класса, и с криками «Мамочка!», «Мамочка выздоровела!» к Дарье подскочили ее сыновья.

Барыня счастливо улыбнулась и тепло обняла детей.

Под шумок Глафира решила покинуть столь гостеприимный дом.

Египет. XIV век до н. э

Путь обратно в Фивы через огнедышащую пустыню прошел в полной тишине. Воины несли тело Хапу, жрец перед смертью поклялся, что ему удалось спасти детей фараона, но Аменхотеп все равно был неспокоен, он с надеждой и нетерпением всматривался в линию горизонта. Когда же покажется храм Дома Скорби Имхотепа, где, может быть, в этот самый момент умирают его дети?

Каждый пройденный шаг отдавался болью в душе фараона. Злые беспокойные мысли терзали его душу. А вдруг Хапу не удалось победить чудовище? А вдруг сфинкс обманул? А если его сыновья погибли, то кто же будет наследовать трон? Старшая дочь Ситамон, любимая супруга царская Тийя? Кто же будет править Египтом после смерти Аменхотепа? И можно ли доверить царство в зените своего великолепия и могущества кому-то недостойному? Не породит ли это волнения во дворце?

Аменхотеп снова нахмурился.

Даже если сейчас родить нового сына с новой женой, то когда еще он подрастет и возмужает, а доверить трон младенцу – еще хуже, чем дочерям. И будет ли новый младенец мужского пола, тоже только боги знают.

Аменхотеп тяжело вздохнул.

Фараон вспомнил слова мертвого жреца – Хапу просил, чтобы выживший наследник престола поклонялся богу Солнца и сделал того главным в пантеоне богов. Аменхотеп, щурив глаза, всмотрелся в гневное светило. Бог Ра в солнечной колеснице, как и тысячи лет назад, как и будет еще тысячи лет в дальнейшем, проплывал по ясному небу.

Если так угодно богам, если этим удастся умилостивить Сехмет – то Аменхотеп готов на все. Пусть только сын выживет – тогда бог Солнца будет главным в Египте на веки вечные. А уж он позаботится об этом.

Аменхотеп, глядя на небо, дал зарок богам.

Но вот уже и стены храма Имхотепа показались на краю города.

У богато украшенных иероглифами ворот лежали сотни больных и немощных. Кто-то приходил или приползал к храму сам, кого-то привозили родственники, пытающиеся за украшения и благовония поручить больного жрецам.

Но в Фивах болели тысячи, на всех не хватало ни молитв, ни сил, ни здоровья у самих жрецов.

Разогнав увечных палками, воины царя помогли вступить в храм своему господину.

В страхе Аменхотеп вошел под стены обители, навстречу выскочил главный жрец Имхотепа Несер-Амин. Увидев царя, он мелко затрясся и упал на пол, не смея поднять головы.

Но царю было не до придворного этикета. Он подскочил к жрецу, поднял его и затряс в воздухе:

– Как мои дети? Как мои сыновья? Говори, потомок ослицы! Говори, я приказываю!

– О мой господин! Прости меня, мой господин! Мы сделали все, что могли! – в слезах обратился к царю жрец. – Пусть Осирис будет милостив! Мы не смогли спасти…

Сердце Аменхотепа чуть не окаменело от боли. Все было напрасно.

Июнь 1869 г. Санкт-Петербург

В меблированных комнатах на Мойке Глафиру ждал неприятный сюрприз – настоящий хозяин Аристарх Венедиктович давно проснулся, а теперь сердито гневался на отсутствующую горничную.

– А, голуба моя, вернулась наконец! – кинулся он к девушке, сердито вздернув насупившиеся брови.

Глаша даже глаза прикрыла и головой замотала, пытаясь сбросить наваждение. Именно такими же словами буквально полчаса назад на нее гневалась Авдотья Ермолаевна, управляющая князя Оболенского. А теперь – снова-здорово – и тут хозяин чем-то недоволен.

– Пока ты гуляешь где-то, я голодный должен сидеть?! – капризно надул губы Свистунов. – Это что ж такое делается? Ты прекрасно знаешь, что для плодотворной детективной работы мне требуется усиленное питание.

– Так ведь на столе же кулебяку я оставила, теплую еще, – попыталась оправдаться девушка.

– Оставила? Я не видел, ничего не видел, – замотал головой сыщик. – И почему я САМ должен еду искать, я вообще не знаю, где на кухне вилки, тарелки. Что ты еще, прикажешь мне САМОМУ на стол накрывать?!

Глафира решила не вступать в полемику с голодным сыщиком, это бесполезно. Он действительно на кухне в своем доме был не в состоянии найти вилку и ложку.

Глаша глубоко вздохнула и отправилась накрывать на стол.

Вслед ей неслись философские сентенции Аристарха Венедиктовича:

– И вообще, кухня – это женское место, место женской силы – как сейчас модно считать. Я на твое место, на кухню, не лезу, и ты в мои детективные расследования не лезь! Не бабское это дело!

– Ну да, конечно, – сквозь зубы проворчала Глаша, разрезая кулебяку на равные куски. Тут она вспомнила, что оставила свой личный ножик, который не раз спасал ее в разных сложных ситуациях, на кухне у князя Оболенского.

Надо обязательно за ним вернуться, но не сегодня и не сейчас.

Наконец-то усевшись за стол и вонзившись зубами в теплую мягкую кулебяку, Аристарх Венедиктович немного подобрел и уже не так воинственно осведомился у служанки, где она столько времени пропадала.

– Только не говори мне, что в доки бегала – про «Надежду» узнавать.

– Нет, не в доки. Про «Надежду» я уже все, что смогла, узнала. Она затонула несколько лет назад, а в тот рейс, когда на корабле привезли в Санкт-Петербург фиванских сфинксов, с экипажем что-то случилось.

– Ой, что с этими моряками могло случиться? Перепились, наверное, а потом баек в порту навыдумывали, – облизывая крошки с пальцев, предположил Аристарх Венедиктович.

– Да нет, на моряцкие байки не похоже. Говорят, что вся команда «Надежды» с того рейса погибла, причем они все друг дружку перерезали, – спокойно ответила Глафира, наливая Свистунову травяной сбор.

– Что? Неужели никто не выжил? – удивился сыщик. – Ведь команда человек тридцать-сорок должна быть.

– Опять же, по слухам, выжил только один какой-то ученый, который как раз и отвечал за перевозку сфинксов. Но где он сейчас и как его зовут, узнать не получилось, – Глаша присела на краешек стула.

– Не получилось, не смогла, нет информации. Эх, Глафира, ты меня расстраиваешь! Плохая работа! – снова нахмурился Свистунов.

Глаша молчала, разглядывая узор на ковре в столовой.

– Как же я найду эти бородки, если корабль утоп, а вся команда упилась и самоубилась? А? Как, я тебя спрашиваю? – Аристарх Венедиктович встал и принялся ходить по комнате. – Фамилию ученого ты не знаешь, где бородки, ты не представляешь, кто убил кучера Архипа и превратил его в мумию – тоже нет информации. А я, голуба моя, уже взял аванс за расследование – а Глафира моя ничего сделать не может! – Свистунов принялся топать ногами.

– Но вы сами просили меня не лезть в расследование! – попыталась оправдаться горничная.

– А ты не лезь, а помогай – это разные вещи. Ничего нельзя тебе поручить! Одним словом, бабы! – с этими словами, захватив с собой в комнату тарелку сладкого пирога, Аристарх Венедиктович скрылся.

Глафира снова вздохнула и принялась мыть посуду. Сегодня был очень тяжелый день – на нее все время все кричали и гневались.

За мытьем посуды, занятием весьма нудным и неприятным, Глафира в тишине и спокойствии могла подумать над расследованием.

Но ей снова помешал хозяин, он предстал перед служанкой с журналом в руках.

– Вот, Глашка, снова ты чепухой на кухне занимаешься, – Аристарх Венедиктович кивнул на таз, полный мыльной воды. – А я, между прочим, научные журналы читаю, просвещаюсь, – он потряс перед девушкой брошюрой.