Виктория Кузнецова – Надежда, скрытая в Пандоре (страница 5)
Но теперь… – мысль ворвалась в кошмар, как луч света в темницу, но свет был холодным, безжалостным. – Теперь я поняла. Это не горе. Это милосердие. Жестокое, невыбираемое. Спасение для той крошечной, не успевшей воплотиться души. Избавление от пути в этот прогнивший, жестокий мир, в ад насилия и страха, который ей уготовил ее собственный отец. Спасение, оплаченное ее болью.
Дни стали цикличны, – зазвучал в кошмаре ее собственный голос из прошлого, плоский, лишенный чувств, голос зомби. Я погрязала во тьме…
Картины замелькали быстрее, как ускоренная пленка, отбрасывая уродливые тени на чистые стены комнаты Пандоры: пустые бутылки, как гильзы, перекошенное от злобы лицо Богдана, его занесенная рука, ее собственная спина, сгорбленная в ожидании удара, слезы на грязном линолеуме, зеркало с отражением синяка… Безысходность. Глубокая, как колодец. Темная. Липкая. Знакомая.
"ТАК НЕЛЬЗЯ!"
Голос Пандоры, тихий и мелодичный, но неумолимый, как удар ледяного молота, разрезал кошмарный калейдоскоп. Не извне. Изнутри кошмара. И в нем звучали отголоски недавнего откровения: "Он нашел свой конец… Его путь завершен… Чтобы спасти тебя…"
Виолетта резко села на кровати. Сердце бешено колотилось, выпрыгивая из груди, лоб покрылся ледяным потом. Она судорожно глотнула воздух. Глаза метались по комнате – чистые стены, белые простыни, луч утреннего солнца на полу, уже не золотой, а бледный, безразличный. Где она? Не там. Не в той квартире. Но кошмар был здесь. В ней. Он пришел сюда, в ее убежище.
Кошмар отступал, тая, как черный дсмок, уносимый ветром из открытого окна. Но оставлял после себя не облегчение, а тяжелый, токсичный осадок. Детали расплывались, теряя остроту, но чувство стыда, горечи, предательства и страха висело в воздухе, как запах гари после пожара. Она судорожно тряхнула головой, как бы стряхивая остатки сна. "Не надо вспоминать. Не надо." – но это было бесполезно. Она сосредоточилась на дыхании: вдох – выдох. Вдох – выдох. На ощущении грубой простыни под руками. На тишине – благословенной, но теперь кажущейся хрупкой, ненадежной. На запахе… травяного чая? Он все еще стоял на столике, остывший.
Прошлое. Это прошлое, – убеждала она себя, прижимая ледяные ладони к пылающим щекам. Он мертв. Его больше нет. Пандора… она… сделала что-то. Я здесь. У Пандоры. Она спасла меня. Но спасла ли она меня от меня самой? От этого кошмара внутри?
Она встала, ноги подкашивались. Подошла к окну. Утро. Город просыпался. Обычный мир. Мир без его криков, без его кулаков. Мир, где пахло не перегаром и страхом, а… пылью и выхлопными газами. Свобода? Она была снаружи. Но внутри все еще бушевала война.
Все хорошо, – прошептала она про себя, глядя на солнечные блики на крыше соседнего дома. – Сейчас все хорошо. Правда ведь?.. Вопрос повис в воздухе комнаты, не риторический, а отчаянный, кричащий о потребности в подтверждении.
Она обернулась к двери, за которой была Пандора, ее странная спасительница, прикосновение которой вызвало этот шквал, но и дало убежище. Несущая свет и непростой путь исцеления. И силу, которая могла быть столь же разрушительной, сколь и спасительной. И, сделав еще один глубокий вдох, Виолетта шагнула навстречу этому утру, стараясь оставить тяжелое эхо сна за спиной, в темноте, где ему и место. Но зная, что некоторые тени цепляются. Что кошмар – лишь первая ласточка. Что борьба с ними – часть пути к свету. Пути, который она теперь выбрала сознательно. С Пандорой. Силой, открывшей дверь в ее прошлый ад, чтобы выпустить ее на свободу, но теперь требовавшей войти туда снова – уже вместе – чтобы сразиться с призраками лицом к лицу.
И где-то в глубине души, еще окутанной дымкой кошмара, возник вопрос, тихий и страшный:
ГЛАВА 4: КЛЯТВА ФАКЕЛА
Утро после кошмара выдалось хмурым. Серый свет лился в окна квартиры Пандоры, окрашивая стерильную чистоту в цвет пепла. Виолетта сидела за кухонным столом, ее руки все еще чуть дрожали. Перед ней стояла тарелка с простой овсяной кашей, поданной Пандорой, и дымилась кружка крепкого чая. Завтрак. Обычное дело. Но для нее – ритуал из другого мира, символ непривычной, почти пугающей нормальности.
Она ела медленно, механически. Каждая ложка казалась тяжелой. Тело, изможденное кошмаром и годами напряжения, просило только одного – снова рухнуть в забытье. Но разум цеплялся за ясность. Эхо вчерашних образов – смех юного Богдана, его занесенная рука, холодный пол морга в воображении – все еще вибрировало под кожей. А поверх этого – ледяное знание: Богдан мертв. Пандора… ускорила это. Она была здесь, в безопасности, пила чай, потому что там, в его квартире, лежало тело.
Пандора сидела напротив. Она не ела. Ее светлые глаза наблюдали за Виолеттой с спокойной, почти клинической внимательностью. Она чувствовала бурю внутри своей подопечной, смесь остаточного ужаса, опустошения и назревающего вопроса о неотвратимой формальности, которая ждала их за порогом этого тихого убежища.
– Ешь, Виолетт, – мягко сказала Пандора, ее голос нарушил тягучую тишину кухни. – Тебе нужны силы. Сегодня… будет нелегкий день.
Виолетта кивнула, не в силах говорить. Силы? Для чего? Чтобы увидеть его мертвым? Чтобы подтвердить то, что она уже знала душой? Она сделала еще один глоток чая. Горького. Как правда.
И тогда зазвонил телефон. Резкий, пронзительный звук в тишине. Виолетта вздрогнула так сильно, что ложка звякнула о тарелку. Старый рефлекс – звонок = Богдан = угроза. Сердце бешено заколотилось. Она посмотрела на Пандора. Та была спокойна. Слишком спокойна.
– Это не он, – тихо сказала Пандора, вставая. – Это конец. Официальный. Она подошла к стационарному телефону на стене, сняла трубку. – Алло? Да, слушаю.
Виолетта замерла, вцепившись пальцами в край стола. Она слышала только свою сторону разговора Пандоры, но по коротким, деловым фразам все было ясно:
– Да, это она… Виолетта Максимовна Снежная.
– Понимаю… Спасибо за информацию.
– Да, мы в курсе обстоятельств… Самоубийство.
– Морг №3? Да, запишем.
– Сегодня? Хорошо. К двум будем.
– Спасибо. Да, соболезнования приняты.
Пандора положила трубку. Звук был громче хлопка двери в прошлую жизнь. Она повернулась к Виолетте. В ее белесых глазах не было ни жалости, ни тревоги. Только ясность факта.
– Полиция. – Голос Пандоры был ровным, как диктовка протокола. – Подтверждают смерть Богдана Александровича Смирнова. Предварительная причина – самоубийство. Тело в морге №3. Нам нужно прийти сегодня к двум. Для формального опознания и дачи пояснений. – Она сделала небольшую паузу. – Ты готова?
"Готова?" Слово повисло в воздухе. Готова ли она увидеть его мертвым? Готова ли ступить обратно в тот ад, пусть и на час? Готова ли столкнуться с осязаемым доказательством того, что ее свобода куплена его гибелью? В груди поднялась волна тошноты. Она схватилась за чашку, пытаясь согреть ледяные пальцы.
– Я… – голос сорвался. – Я должна?
– Юридически – да, – ответила Пандора без колебаний. – Практически… Это последняя черта. Последняя печать на прошлом. Чтобы закрыть дверь в тот ад навсегда, нужно посмотреть в лицо тому, что за ней осталось. И подтвердить: он больше не выйдет. Никогда.
"Последняя черта." Эти слова стали якорем. Да. Нужно. Нужно увидеть. Нужно убедиться. Нужно поставить жирную точку. Страх отступил перед холодной решимостью. Она кивнула, сжав челюсти.
– Хорошо. Я готова.
Морг №3. Запах антисептика и чего-то тяжелого, сладковатого – запах смерти. Холодные, выложенные кафелем стены, гулкие шаги. Чиновничья обстановка, лишенная всякого сочувствия. Дежурный полицейский, усталый и равнодушный, вел их по коридору.
Двери распахнулись. Холодный, металлический воздух ударил в лицо. Ряд столов. На одном – фигура под простыней. Медицинский работник в белом халате механическим жестом откинул ткань.
Виолетта замерла. Дыхание перехватило.
Лицо Богдана. Одутловатое, неестественно бледное, с синюшными пятнами. Глаза закрыты. На шее – грубый, багровый след от веревки, как клеймо. Он лежал неподвижный, маленький, жалкий. Ни тени былой грубой силы, только разбитая, пустая оболочка. Чудовище превратилось в кусок холодного мяса.
Она ждала чего? Триумфа? Облегчения? Слез? Ничего этого не пришло. Только глубокое, леденящее омерзение. И странная, всепоглощающая пустота. Не ненависть. Не жалость. Ничего. Как будто смотрела на чужого. На предмет. На доказательство окончательности.
– Да, – прошептала она, голос звучал чужим, плоским. – Это он. Богдан Александрович Смирнов. Мой… – она запнулась, – бывший муж.
Больше слов не было. Формальности закончились быстро. Подписи. Бумаги. Свидетельство о смерти – тяжелый листок в руке. Соболезнования капитана Соколова, проговариваемые на автомате.
Они вышли на улицу. Свежий, хоть и холодный воздух, показался глотком свободы после склепа. Виолетта сделала глубокий вдох, пытаясь вытеснить из легких запах морга, запах конца. Она посмотрела на Пандора. Та шла рядом, молчаливая, как тень. Ее лицо было непроницаемым.
– Он… – начала Виолетта, голос дрогнул, – он выглядел таким… ничтожным. Жалким. Не страшным. Пустым.
– Такова тьма без души, что ее питала, – тихо ответила Пандора. Голос ее звучал не холодно, а констатирующе, как ученый, описывающий закономерность. – Когда уходит последняя искра – даже злая, искаженная – остается только оболочка. Грязь. Которую убирают. Так было с ним. Так будет со всеми, кто исчерпал свою меру жизни и стал чистым разрушением.