Виктория Кузнецова – Надежда, скрытая в Пандоре (страница 4)

Она сделала маленький глоток. Чай был теплым, чуть сладковатым от меда. Но глотать было трудно. Тело, истощенное годами стресса, недавними побоями и эмоциональной бурей последних часов, требовало покоя. Веки налились свинцом, кости ныли от усталости, как после долгого бега от погони, которой больше не было. В голове пульсировал хаос мыслей: Он мертв. Я свободна. Она… сделала это. Она коснулась его тьмы. Она коснулась… меня. Последняя мысль заставила ее внутренне сжаться.

Пандора сидела напротив, в глубоком кресле. Она не пила чай. Ее светлые, почти белесые глаза были прикрыты, лицо казалось спокойным, но в линии губ читалась знакомая усталость Вестника, несущего тяжесть чужих миров. Она чувствовала изнеможение Виолетты.

– Ты еле держишься, Виолетт, – тихо сказала Пандора, не открывая глаз. Голос был мягким, но не допускающим возражений. – Тело требует сна. Настоящего сна. Не того забытья под дубом. Отдайся ему. Здесь тебе ничего не угрожает.

Виолетта хотела возразить, сказать, что не может, что мысли не отпустят, что страх перед кошмарами прошлого теперь смешался со смутным страхом перед силой самой Пандоры. Но силы действительно не было. Чашка задрожала в ее руках. Она поставила ее на низкий столик, едва не пролив.

И тогда Пандора встала. Бесшумно. Подошла. Ее движение было плавным, как течение глубокой реки. Виолетта инстинктивно напряглась, спина выгнулась, как у кошки перед прыжком. Старый рефлекс. Но это была не угроза. Пандора остановилась рядом. Ее бледная, почти прозрачная рука медленно поднялась. Виолетта замерла, затаив дыхание, сердце колотясь где-то в горле. Противоречивые эмоции боролись внутри: доверие к спасительнице, благодарность за тишину и безопасность – и острый, животный ужас перед той бездной силы и решимости, что стояла перед ней, перед той ценой, которую заплатил Богдан за ее свободу.

Пальцы Пандоры коснулись ее виска. Прикосновение было легким, прохладным, как камень у ручья. Виолетта вздрогнула всем телом, как от электрического разряда. Не от боли. От неожиданности. От глубины этого контакта. Она ждала… чего? Больше всего она ожидала отпрянуть, отшатнуться, защитить свое пространство, как делала это годами. Но… не сделала этого. Тело не слушалось древних команд страха. Что-то внутри дрогнуло и… потянулось к этому прикосновению, к этой странной, холодной чистоте. Это было парадоксально: страх и тяга одновременно. Она зажмурилась, не в силах смотреть в эти бездонные белесые глаза так близко.

– Отпусти, – прошептала Пандора, и ее голос прозвучал не как команда, а как колыбельная, текущая прямо в сознание. – Отпусти контроль. Отпусти страх. Ты в безопасности. Физически. Позволь теперь отдохнуть душе. Пусть стены защищают. Пусть тишина лечит. Спи. Я здесь.

Ее пальцы мягко провели по линии волос у виска Виолетты. В этом жесте была не просто нежность – была сила. Сила, которая не ломала, а обволакивала, создавая невидимый кокон. И Виолетта… сдалась. Сознание поплыло. Тяжесть век стала невыносимой. Противоречивые чувства – благодарность и ужас, доверие и осторожность – смешались в мутную волну, уносящую вниз. Она не сопротивлялась, когда Пандора мягко подтолкнула ее, чтобы она легла на диван, подложила под голову подушку. Последнее, что она ощутила перед падением в бездну – легкое давление прохладной ладони на лоб, как печать безопасности… и бесконечной, пугающей тайны.

И тогда тьма накрыла ее с головой. Но это была не тихая, черная, целительная тьма прошлого сна. Это была тьма, взбаламученная, готовая выплеснуть наружу все, что копилось годами и было усилено шоком последних откровений.

Сон не начался плавно. Он ворвался, как пьяная орда через хлипкую дверь. Одна картина сменяла другую, яркие, обжигающие, как вспышки магния:

Лето. Семнадцать лет. Солнце, растопившее асфальт донельзя, делая его липким, как жвачка. Смех, звонкий, беззаботный, но теперь звучащий фальшиво, как граммофонная запись. Он. Богдан. Не Богдан-чудовище, а Богдан-юноша. С искрящимися глазами цвета спелой черешни, с застенчивой улыбкой, которая делала его вдруг уязвимым – ловушкой. Первый день лета. Парк. Тенистая аллея. Его рука, нерешительно, почти робко касающаяся ее руки. Взгляд, полный немого вопроса. И первый поцелуй. Нежный, робкий, пахнущий свежей листвой и пылью тополиного пуха – аромат лжи, замаскированной под невинность. Вкус обещаний, которые уже несли в себе семена гнили. Люблю, – прошептал он тогда, и мир заиграл всеми красками радуги, но где-то на краю зрения уже маячила серая тень.

День летнего солнцестояния. Самый длинный день. Они на берегу реки, огонь костра плясал отражениями в его глазах, теперь уже уверенных, пылающих – как будущий гнев. Он говорит о вечности. О том, что она – его солнце, его воздух. Признание льется, как мед, сладкое, липкое, затягивающее в ловушку. Она верит. Каждая клеточка хочет верить, отчаянно цепляется за этот образ. Каждая клеточка – предательница будущей себя.

Золотая осень. Парк утопает в багрянце и золоте – в цветах синяков и предупреждения. Он ведет ее к старому дубу. Вдруг останавливается, берет ее руки в свои. В его глазах – серьезность, смешанная с трепетом, который теперь выглядит как волнение хищника. "Выйдешь за меня, Фиалка?" – его голос чуть дрожит. От нетерпения обладания? Листья кружат вокруг них, как свидетели будущих крушений. Она кивает, не в силах вымолвить слово от ложного, опьяняющего счастья. Его объятия – будущая тюрьма, его поцелуй – клятва верности злу.

Зима. Свадьба. Нежная, как первый снег, который растает, обнажив грязь. Белое платье, саван невинности. Его рука, твердо, как кандал, ведущая ее к алтарю. Его взгляд, полный обожания и… чего-то еще? Тени будущего монстра? Но тогда она не видела, не хотела виреть. Только тепло его руки, только клятвы под сводами храма, пустые, как эхо, только ощущение, что они вдругом согреют любую зиму. Согреют… – эхом отозвалось в спящей Виолетте, и боль, острая и внезапная, пронзила грудь. Нет! Не вспоминай дальше! – закричало что-то внутри сна.

Но кошмар, ставший хозяином, был неумолим.

Он рядом. Они дома. Их первый дом, крошечный, но наполненный ее стараниями сделать его уютным, будущей клеткой. Он держит ее на коленях, его голова уткнулась ей в плечо. Он рассказывает. Голос тихий, надтреснутый. Об отце. О пьяном реве, о кулаках, о матери, сжимающейся в комок страха в углу. "Я боюсь, Фиалка, – шепчет он, и в его глазах настоящий ужас, который теперь кажется театром. – Боюсь, что во мне он живет. Этот зверь. Боюсь стать таким же. Не дай мне стать им. Люби меня. Держи меня…" Она клянется. Клянется быть его якорем, его светом, его жертвой. Она верит, что их любовь сильнее любого монстра. Мы справимся, – думает она тогда. Мы не они. Самообман. Приговор.

Потом – смерть отца. Не горе, а… облегчение на лице Богдана? "Монстр исчез, Фиалка! Зверя больше нет!" Он кажется легче, свободнее. Она радуется за него. Дурит себя. Им хорошо. Очень хорошо. Кажется, кошмар позади. Затишье перед бурей.

Затем – смерть матери. Светлана. Добрая, забитая жизнью женщина, тихо угасшая через полгода после мужа. Как будто его смерть перерезала последнюю нить, державшую ее. На похоронах Богдан стоит как каменный. Не плачет. Просто стоит. Его глаза… пустые. Как будто что-то внутри погасло. Окончательно. Или… проснулось? И заняло освободившееся место? Стоп! – отчаянно сопротивлялась Виолетта во сне. Не надо! Не показывай! Она металась на узкой кровати в квартире Пандоры, ловя ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег кошмара. Но память была безжалостна.

Перемена. Медленная, как ржавчина, но неумолимая. Первая грубость – списанная на усталость. Первый недовольный взгляд – на плохо вымытую чашку. Первый презрительный смешок. Первый резкий окрик – "Ты куда прёшь?!" Первый… толчок. Не сильный. "Случайно". Но лед тронулся. Пошли трещины. Их крепость рушилась. Ее якорь превращался в камень, тянущий на дно. Нежность сменилась холодной отстраненностью, обожание – пренебрежительным раздражением. Его глаза, когда-то теплые, теперь часто смотрели на нее, как на что-то чужое, мешающее, раздражающее. А потом пришла Злоба. И Страх. Ее страх. Он стал воздухом, которым она дышала.

Она больше не чувствовала безопасности в его присутствии. Его шаги за дверью заставляли сердце бешено колотиться, готовое вырваться. Его молчание было страшнее крика. Счастье ушло, оставив ледяную пустоту и горечь предательства – предательства тех клятв, тех летних поцелуев под солнцем, преданной ею же самой.

Люди вокруг стали раздражать. Их смех – колоть уши, как иголками. Их счастливые пары – вызывать жгучую, ядовитую зависть и злость. "Я тоже так хочу!" – рвалось изнутри, но тут же гасилось горькой, едкой насмешкой: "Глупая! Разве тебе не ясно? Ты недостойна. Ты выбрала не того. Твой удел – страх и боль. Ты – ничто." Желание превращалось в язвительную злобу на весь мир, на себя, на него.

И… потеря. Туманный период, когда страх стал ее тенью, дыханием. Когда она уже ходила по краю пропасти отчаяния. Когда тело, измученное стрессом и постоянным, унизительным насилием (уже были толчки, уже были оскорбления, уже был ежесекундный страх), отказалось вынашивать новую жизнь. Выкидыш. Ранний. Физическая боль, нестерпимая, рвущая низ живота. Но душевная… Тогда, в тот момент, это было крушение последнего призрачного моста. Конец последней призрачной надежды, что ребенок что-то изменит, вернет того Богдана. Тогда она плакала от горя и всепоглощающей злости – на себя, на судьбу, на него. Тогда ей было невыносимо плохо. Она чувствовала себя могильщиком собственного будущего.