Виктория Кузнецова – Надежда, скрытая в Пандоре (страница 2)

– Вы не подскажете, где здесь улица Маяковского, дом 66?

Я замерла, завороженная, пригвожденная к месту этим взглядом. Этот взгляд… он не осуждал, не жалел с примесью презрения или любопытства, а просто… знал. Все. Знание в нем было абсолютным и безмолвным.

– Д-да… – вырвалось у меня, голос предательски задрожал, сорвался на хрип. Я встала, неуклюже, спотыкаясь, отряхивая пыль с одежды, чувствуя себя нелепо, грязно и уязвимо, как раздавленный жук. – Давайте я вас провожу. Я рядом живу… и все равно собиралась домой. Собиралась в ад, – пронеслось в голове, горько и безнадежно.

– Спасибо вам. Кстати, меня зовут Пандора.

– А меня… Виолетта. Приятно познакомиться.

– Взаимно, Виолетт, – ее улыбка стала чуть шире, теплее, но не теряя своей глубины и странной грусти.

Мы пошли. Тишина между нами была не неловкой, а успокаивающей, обволакивающей, как прохладная вода на ожог. Под этим молчаливым, всевидящим взглядом, под ритм ее легких шагов (она шла как будто слегка пританцовывая, едва уловимо, будто несомая легким ветерком, которого не было) мои страхи на мгновение отступили, сжались в комок где-то глубоко внутри. Я даже забыла, куда иду. Забыла про квартиру, пропитанную перегаром, ненавистью и страхом, про Богдана, который наверняка уже пьян или вот-вот начнет пить. Не хочу туда… – слабо, как эхо, шевельнулось внутри, но инерция страха, тяжелая и привычная, была сильнее. Она тянула меня обратно, как сила притяжения.

Мы дошли до нужного дома – обычная панельная пятиэтажка, серая, облупившаяся, дышащая унынием. – Спасибо еще раз, Виолетт, – сказала Пандора, и ее голубовато-белые глаза снова на миг удержали мой взгляд, проникнув куда-то очень глубоко, туда, где прятался последний огонек. – Береги себя. Слова звучали не как формальность, а как заклинание, как предупреждение.

– И вы… – пробормотала я. Она кивнула и скрылась в подъезде, словно растворилась в полумраке. А я… повернулась и поплелась. В свой личный ад. Каждый шаг давался с усилием, словно ноги вязли в смоле, а за спиной тянулся невидимый канат, натягиваясь все сильнее.

Запах ударил в нос, едкий и тошнотворный, знакомый до боли, еще на лестничной площадке. Алкоголь, пот, немытая злоба, что-то кислое, гниющее. Я вошла, стараясь дышать ртом, мелко и часто. И замерла. В дверном проеме кухни возник Богдан. Лицо одутловатое, глаза мутные, налитые кровью, но злые. Злые всегда. Свинья маленькая, которой показали красную тряпку.

– Ты где шлялась, шлюха?! – его рев, хриплый, яростный, пропитанный водочным перегаром, сотряс маленькую прихожую. – Целый день пропадала?! Кому раздвигала?! Слова были привычными, как плевки, но от этого не менее отвратительными.

Я инстинктивно сжалась, плечи поднялись к ушам, спина сгорбилась, голова втянулась, руки прикрыли голову – поза жертвы, выученная до автоматизма, единственная возможная защита. Все тело задрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Горло сжала мертвая петля спазма – я не могла бы крикнуть, даже если бы хотела. Беззвучный ужас. Он занес руку. Мышцы его плеча напряглись. Я увидела смазанное движение, услышала свист воздуха – и мир взорвался белой, ослепляющей болью в виске. Удар. Я отлетела, ударившись затылком о острый косяк двери. И… провалилась в черноту, сладкую, избавляющую от боли.

Очнулась на холодном линолеуме. Липком. Голова гудела, раскалываясь от боли, как наковальня. Я попыталась подняться на ватных, предательски трясущихся руках, села. Тошнота подкатила волной. Прикосновение к затылку – пальцы нащупали липкую, теплую влажность. Кровь. Темная, почти черная в тусклом свете. Из комнаты доносился храп – пьяный, беспробудный, звериный. Я поплелась в ванную, шатаясь, держась за стены, как пьяная. В тусклом свете мигающей лампочки увидела в зеркале бледное, искаженное страданием лицо чужого человека, синяк на щеке цвета баклажана, ссадину на лбу, запекшуюся коркой кровь в волосах. Умылась ледяной водой, ощутив, как боль пронзает кожу, как иглами. Обработала рану на затылке перекисью, шипящей и щиплющей, налепила пластырь. Механически, как запрограммированный манекен, приготовила завтрак: себе – чай и кусок хлеба, ему – яичницу и еще одну бутылку пива на столе, "чтобы не буянил, проснувшись" – ритуал выживания. И, не дожидаясь, пока он очнется, выскользнула из квартиры, из этого ужасного места, где пахло страхом, безысходностью и смертью души.

Улицы были пустынны. Раннее утро, часа пять. Воздух еще сохранял ночную свежесть, но солнце, коварное, уже золотило верхушки домов, обещая новый день пыток. Я брела без цели, чувствуя себя призраком, выброшенным из ада на безразличные, холодные улицы. Разбитым кувшином, из которого вылилось все, кроме боли. И вдруг… замерла. Впереди, легкой, почти невесомой походкой, словно не касаясь земли, слегка покачиваясь в такт неведомой, тихой музыке, шла она. Пандора. Ее странные, почти белые, как лунный свет, волосы, свободно ниспадавшие до талии, вспыхнули в первых косых лучах солнца, как серебряные нити. Она повернулась. Увидела меня. И улыбнулась. Не просто вежливо. Тепло. Глубоко. Понимающе. Так, словно видела не только мои свежие синяки, но и все старые шрамы на душе, весь мой вчерашний позор, всю мою грязь. В этой улыбке было принятие, странное и пугающее.

– Зачем? – ее вопрос прозвучал внезапно, четко, как удар хлыста по тишине, и поверг меня в полный ступор. – Так нельзя.

Я открыла рот, но не нашла слов. Горло снова сжалось. – Что…? – только и смогла выдавить, голос – хриплый шепот.

Но она уже отвернулась. Легко, все так же пританцовывая, словно несомая легким ветерком, пошла в сторону парка, растворяясь в утренних тенях, как мираж. Оставив меня одну с этим вопросом, который начал биться в висках набатом, глухим и настойчивым: "ТАК НЕЛЬЗЯ!"

Что нельзя? – метались мысли, пугливые и хаотичные. Терпеть? Молчать? Показывать свои раны этому безразличному миру? Существовать в этом аду? Дышать этим воздухом? Цепляться за эту пародию на жизнь? Или… все сразу? Порыв – побежать за ней, догнать, схватить за рукав, спросить, потребовать объяснений – был силен, почти физически ощутим. Но страх, вечный спутник, господин и повелитель, сжал горло мертвой хваткой. Я содрогнулась от утренней прохлады или от внутреннего холода, пробирающего до костей? И… поплелась обратно. К привычному злу. К Богдану. К аду, который был хоть и ужасен, но предсказуем, как собственный гроб.

В квартире, глядя в зеркало на свое избитое, чужое лицо, я снова и снова слышала этот набат: "ТАК НЕЛЬЗЯ! ТАК НЕЛЬЗЯ!" Он звучал громче его храпа, громче стука собственного сердца, громше тиканья часов. Эти слова стали саундтреком к следующей неделе – неделе побоев, унижений, насилия. Неделе, когда я боялась выйти из квартиры, боялась лишним взглядом, неловким движением, громким вдохом спровоцировать его гнев. Богдан пил, буянил, приводил таких же опустившихся друзей, использовал меня… Я не жила. Я существовала. Только существовала. И все это время – набат: "ТАК НЕЛЬЗЯ!" Он стучал в висках, шептал во сне, отдавался эхом в пустой комнате.

И вот, еще одно раннее утро. Я снова выскользнула на улицу, едва он заснул после ночного буйства. Измотанная, с трясущимися руками. Потянуло в парк – к тому дубу, к месту нашей первой встречи. Надежды не было, только инстинктивное желание бежать. Куда глаза глядят. Туда, где свет. И… увидела Ее. Она стояла под деревом, ее светлые волосы казались излучающими мягкий свет в предрассветных сумерках, как нимб. Она смотрела на меня. И снова – та же теплая, всепонимающая улыбка. Слова, которые бились в моей голове неделю, казалось, материализовались в воздухе между нами, стали осязаемыми.

– Ты… – ее голос, тихий и мелодичный, заставил мурашки пробежать по моей коже, но на этот раз не от страха, а от чего-то иного, щемящего и странно-притягательного. В нем не было осуждения, только… приглашение. Вызов. – Не хочешь сыграть?

Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Я могла только кивнуть. Сил на слова не было. Только доверие, хрупкое, как первый лед.

– Во… во что? – выдавила я, голос – хриплый, чуждый, но уже без прежней дрожи.

Ее глаза, эти бездонные голубовато-белые озера, сверкнули таинственным, глубоким огоньком. – Узнаешь. Идем ко мне.

И я пошла. Как тогда. Завороженная. Повинуясь не разуму, а какому-то глубинному инстинкту, слабому огоньку надежды, который, оказывается, еще тлел где-то под грудой страха и боли, как уголь под пеплом. Мы шли молча, но тишина на этот раз была не просто успокаивающей – она была исцеляющей. Как бальзам на израненную душу. Мы пришли к ее дому – тому самому, на Маяковского, 66. Она открыла дверь и ввела меня внутрь. Квартира была… странной. Не то чтобы запущенной, но очень аскетичной. Минимум мебели, много воздуха и света, даже в этот ранний час. И чистота, почти стерильная, вымытая до скрипа. Контраст с моим прежним миром был ошеломляющим, почти болезненным.

– Ты устала. Отдохни, – сказала она просто и повела меня в маленькую комнату с узкой, но чистой, пахнущей свежестью кроватью. Не было сил сопротивляться. Не было сил ни на что. Я рухнула на подушку, и мгновенно провалилась в глубокий, без сновидений сон – первый по-настоящему спокойный сон за долгие месяцы. Без кошмаров. Без ожидания удара. Без страха. Черный, бархатный, целительный покой.