Виктория Королёва – Недоступная (страница 11)
Я бы, наверное, смирилась, если бы рядом с Маратом был кто-то из сестёр или ближайших знакомых, кто-то «нейтральный» и случайная встреча в общественном месте прошла бы спокойнее. Но не в этом случае! Рядом с ним чужая нам баба и светить родством перед «моделькой» – я не нанималась.
Нас не полоскают в СМИ, никто лишний не знает про внебрачного ребёнка Шахмалиева. Вот пусть так и останется. Мне важнее спокойствие. А Алсу… она идеальная красавица, предмет зависти и восхищения половины города, за ней бегают толпами, чтобы взять интервью или сделать совместное фото. Мисс чего-то там или как у них называется? Где она, там всегда слишком много глаз… Вот же будет весело, если мы попадём в чьё-то поле зрения… просто сказка, а не история получится. Мой сын вылитый отец, единственное что не похоже – цвет глаз, всё остальное как под копирку.
Сынок улыбается, глаза то ко мне, то к часам, бесята в глубине пляшут с бубнами – дорвался. Ответно улыбаюсь и тянусь чтобы поцеловать в нос, не могу сдерживаться, такой хорошенький, просто самый лучший мальчик. И в тоже самое время, щекой чувствую другой взгляд. Стойко игнорирую желание повернуть голову и нагло посмотреть в ответ. Понимаю, как только это сделаю, Эмиль повторит, и вся операция сорвётся. Кожа загорается, я знаю, как именно он смотрит: прямо, цепко, сразу с претензией… Шахмалиев частенько так смотрит, даже не осознавая этого. Он умеет быть ещё тем засранцем, я-то знаю.
Теперь мы меняемся местами. И это я намеренно прячу глаза, отвожу их, ставлю ширму между нами и никак не реагирую, как будто бы вовсе не замечаю. Пусть думает, что я ничего не заметила. Блондинка я или кто?!
Внутри всё заряжено, в случае чего – пальну без промедлений из всех орудий. Это было бы неправдой раньше, но не теперь… Больше не больно, всё пережито, переварено. У него своя жизнь, у нас с Эмилем – своя. Мне не нужно лишней драмы, у меня своя история. Если бы не желание оставить хрупкий мир в тайне и обойтись без детских травм, я бы игнорировала куда как осознаннее, а так приходится тихо злиться и делать всё возможное, чтобы не увидел отца.
Глажу по плечикам и за козырёк кепки берусь, якобы поправляя, а сама вниз тяну, закрывая обзор. Они уже поднялись и их будет видно, если уберу руку. Лучше подстраховаться. Мы почти разъехались, ещё немного и всё. Главное, чтобы без неожиданных вывертов, главное, чтобы не решил подойти сам. Марат не окликнул, но точно узнал – это одновременно и радует, и обижает. А ведь мог, мы не просто знакомые… Тоже, такое себе. Тут всё так себе выглядит!
Подхватываю на руки, ставлю на новые ступени эскалатора и снова присаживаюсь рядом, контролируя внимание. Меня отпускает только когда нас скрывает под навесом второго этажа. Ещё пролёт и парковка – совсем немного осталось.
Чуть-чуть…
Звонко чмокаю в пухлую щёку, потом ещё и ещё раз, Эмиль отвечает смехом. Облегчённо улыбаюсь, переводя дух и дальше бы улыбалась, но на парковке всё идёт по звезде.
Эмиль останавливается как вкопанный, замирает весь, а затем с громким, счастливым возгласом кричит:
– Папа! ПАПА! Мама!! Там папа!!!
Сердце пропускает болезненный удар.
Я не сразу понимаю, что происходит, но сын опережает и бросается к машине, к той самой машине, которую узнает даже издалека, даже по мельчайшим деталям! Чёртова серо-чёрная тачка с тонированными окнами и огромными колёсами, спокойно занимает одно из парковочных мест, смотрясь анархично по сравнению со своими соседями по паркингу.
Эмиль несётся к ней, подбегает к водительской двери, прыгает, пытается дотянуться до ручки. Его маленькие кулачки стучат по металлу, эхом разносится голос:
– Отклой! Папа! ОТКЛОЙ!!!
И в этот момент я чувствую, как тугая боль закручивает грудь. Мне физически больно! Я точно знаю – его там нет. Он, блять, поднялся на верхний этаж торгового центра, вместе с идеальной Алсу. С ней, а не с сыном, который готов проломить эту чёртову дверь. Конечно, я знала, что у него яркая реакция на папашу, но никогда не видела своими глазами НАСКОЛЬКО. Очень долго умудрялась избегать этого… а тут… тут словно воздали за все пропуски разом.
Поспешно подбегаю следом, сглатывая ком обиды и гнева, который поднимается по спирали внутри, заставляя пальцы дрожать.
– Малыш, это не папина машина, ты ошибся, – говорю как можно мягче. – Идём, зайчик. Это дядина машина, не папина, – протягиваю ладонь, чтобы он протянул свою и мы ушли в нужном направлении.
Эмиль поворачивается ко мне, глаза на всё лицо, там внутри этих шоколадных глазок всё в клубок перекручено: от дикой радости до неверия.
Окатывает жаром. Господи… я вру собственному сыну.
Один вдох, второй и сын решительно мотает головой, отчаянно прыгает, наконец-то хватается за дверную ручку, повисает обезьянкой. Меня рвёт на ошмётки. Пока мой ребёнок на грани истерики, этому козлу там прекрасно! Сука…
Беру на руки отрывая от ручки, несу в сторону мерса. Эмиль тут же начинает выкручиваться, кричать, пинать ногами, заливаться слезами и вырываться в полную силу. Ор и слёзы на весь паркинг. Пытаюсь абстрагироваться. Мне остаётся только усадить в машину, пристегнуть насильно ремнями безопасности и увезти. Салон заполняется криком, он слышен всем вокруг, у меня так и вовсе перепонки звенят.
Орёт пронзительно и громко: от обиды, от разочарования, от своей маленькой, но такой честной веры в то, что папа сейчас откроет эту дверь и возьмёт на руки. Но, мама взяла и унесла…
Господи, он просто хочет к папе…
У меня, у самой наворачиваются слёзы. Злые слёзы обиды! Из нас двоих врунья – я, Эмиль максимально искренен. И я ненавижу себя за то, что делаю и хочу, чтобы этот мир сгорел ко всем херам! Мой маленький мужчина, отчаянно вырывается, бьёт кулачками по рукам, не давая пристегнуть. Приходится максимально сжать все свои эмоции в кулаке и не добавить бензина в пылающий костёр. Эмиль жертва обстоятельств, и никого не волнует, что я тоже чувствую себя жертвой!
Несколько девок озираются, глаза закатывают, смотря на то, как Эмиль бьётся в моих руках, отказываясь слушаться. Я по их мнению – херовая мать. По хуй на них. У моего ребёнка натуральная истерика. Он шебутной, очень юркий и часто загорается на новые штучки, но чтобы вот так орать… с нами никогда такого не было. Прикладываю максимум усилий, чтобы самой не орать в ответ от бессилия и злости. Промокаю до нитки, пока прыгаю над ним. Без сил сажусь за руль. Внутри, как разворотило.
– Давай включим музыку? – спокойно и мягко говорю, боясь спровоцировать новый виток истерики. – Какую хочешь? Хочешь про слоника?
– Неть!
– Хорошо, будем без музыки…
Оборачиваюсь с тоской смотрю в зарёванные глаза. Хочу позвонить Марату и обложить его трёхэтажным матом, заставить притащить свою задницу сюда и самому решать этот вопрос. Остро хочу вылить на него всё то, что мы пережили за эти минуты. И в тоже самое время понимаю… этого не сделаю.
Я – ненавижу себя, его, то, что мы натворили и творим с нашим сыном дальше. Он ничего не понимает и просто хочет быть рядом с теми, кого любит, не разделяя нас на «свой» и «чужой», потому что мама и папа для него одинаково значимые персонажи. У меня так было… я помню эти эмоции, я всё, к сожалению, помню.
Меньше всего хочется причинять сыну боль, но, кажется, что бы я ни делала, избежать этого невозможно. Отворачиваюсь, откидываю голову и закрываю ладонями лицо, не в силах слушать судорожные всхлипы.
Глава 4
Людей разных возрастов, комплекций и устоев объединяет одно: они все хотят жить так как хотят, творить пиздец и никогда не расплачиваться за него сполна.
Вот такая правда. Циничная. Грубая. Настоящая.
Я тоже хочу. Хотел. А сейчас не могу ответить на этот вопрос. Своё «хочу», последние два с половиной года, я засовываю слишком далеко, чтобы можно было так просто оттуда вытащить. Моё «хочу» или «не хочу» теряет смысл и вполне заменимо ещё одним простым словом: «надо».
– Она не хочет… просто не хочет, – с горечью произносит мать, опустив глаза куда-то на стол. – Я, конечно, могу игнорировать это, делать вид, что не вижу, продолжать настаивать, но это ни к чему хорошему не приведёт.
Внутренности сковывает льдом. Марина не предмет для разговоров, но мать улучила момент, чтобы высказаться. К слову, всё что касается матери моего ребёнка – раздражает. С недавнего времени – это рефлекс.
– Думаешь, начнёт препятствовать? Она настраивает ребёнка против?
Мать складывает руки замком, локти едва касаются поверхности.
Я остаюсь в полутени у стены, слушая, как в гостиной хохочет Эмиль, веселя Малику. Это то единственное, что заставляет держаться в рамках. При сыне никакой агрессии.
– Нет, – выдыхает. – Она не такая плохая, как тебе кажется. Марина… она не хочет конфликта, не хочет устраивать битвы. Боится нас, что бы я не говорила, всё равно боится. Лишний раз не зайдёт, не останется, не попросит ни о чём. Самостоятельная, но на деле очень хорошая и одинокая девочка. Одна, понимаешь?
Произнесённое соскабливает самую суть моих эмоций. Где-то глубоко внутри, что-то тёмное, яростное и злорадное поднимает голову. Пока я злюсь на неё за унижение, мелкая, горькая радость греет нутро.