Виктория Королёва – Хочу тебя навсегда (страница 1)
Виктория Королёва
Хочу тебя навсегда
Глава 1
Артём
Грозовые тучи застилают небо, превращаясь в серый туман вдалеке. Холод кусает кожу, но я практически не чувствую этого. Мой мир – оглох.
Вода продолжает высекать едва заметные линии, дробятся о гранит и стекать вниз. Обрушившийся ливень придавливает к земле под ногами, сгустившийся воздух сдавливает лёгкие до тошноты. Тяжёлые капли с удвоенной силой бьют по поверхности зонта, затихают на краткий миг и снова бьют. Под ногами чёрная каша, такая же чёрная, как и само мероприятие. В воздухе растекается запах сырой земли, венков и пригоршни тлена.
Монотонно, бесконечно, давяще.
Я практически ничего не чувствую, не слышу надрывных всхлипов, причитаний и прочего. Да даже если бы и слышал, ничего от этого не поменялось. Собравшиеся не верят в смерть. Для них, её – нет. В неё никто не верит, пока она не столкнётся с кем-то нос к носу. Деньги, положение, человеческие качества – перед ней все равны.
У него всё было: деньги, власть, возможности, обширные связи в конце концов. А потом, всё это перестало иметь значение… Щелчок, миг, одно короткое мгновение и всё. Мы ничего не сможем забрать с собой… совсем ничего. Раньше не приходилось об этом думать, а сейчас не получается иначе. Мне кажется, я только теперь понял, что важно именно то, что ты оставишь после. Рано или поздно, не важно когда, но мы все будем там, а они: враги, партнёры, соседи, родные, любимые – останутся здесь…
Полтора месяца назад, наивный Артём считал, что после него останется сын…
Вдыхаю, глубже стараясь прогнать накрывающую волну. Это не то место, совсем не то, для таких эмоций. Возможно, я никогда не вытравлю это до конца, не соскребу, не вычерпаю до капли, как бы ни пытался. Засело под ребрами разъедая кислотой и не хочет уходить.
Уля отрывается от моего плеча, подходит к матери, аккуратно опуская подрагивающие ладони на плечи. Отворачиваюсь, не могу смотреть на болезненные глаза матери. Мой отец был уродом, но она всё равно его любила, чтобы он не вытворял, а вытворял он много, слишком много чтобы чаша весов давно перевесила, но мать…
Стискиваю зубы, глуша очередной шторм. Я так часто видел то, что видеть был не должен… вероятно поэтому не умею прощать. Взгляд съезжает с оградки на бесконечные венки, от которых веет ещё большим холодом.
Отец умер внезапно – инфаркт в разгар деловой встречи. Я узнал об этом спустя двадцать минут. Перепуганная секретарша тараторила и сбивалась с одного на другое, а я застыл, смотря в одну точку. Шокирующая новость махом выдрала твёрдую почву под ногами.
Дети хоронят родителей – так правильно, но никто из нас не был готов так скоро это делать. Уму не постижимо. До сих пор не могу поверить.
Мы никогда не были особенно близкими людьми, даже больше – я ненавидел, слишком остро, чтобы хотя бы попытаться выйти на плато тихой злости, но в тоже время, где-то там, глубоко внутри: провернулась боль эхом отдаваясь в голове. Каким бы он ни был, но я совершенно точно его сын… и мне жаль… действительно жаль.
После себя, Ершов Михаил Сергеевич, оставил фирму, детей и пригоршню пепла на выжженой земле. Пять лет назад, сразу после защиты, мне пришлось сильно постараться, чтобы он обратил хоть какое-то должное внимание на мои потуги. Помню, как бесило любое если слово, а ухмылка и подавно. А сейчас… сейчас остаётся сказать: «спасибо». Уйдя в иной мир, отец оставил не маленького мальчика, а человека способного взвалить на себя весь груз ответственности. Мы не пойдём ко дну, мы продолжим дальше, просто без него. Случилось бы это тогда, сразу после окончания института или раньше – я бы ничего не смог, как бы не брызгал слюной в разные стороны. Обделался на месте, как щенок. За это время много чего изменилось, слишком много, я и сам другой, не тот наивный придурок с непомерным эго. Жизнь умеет учить, очень жестоко учит, если ты не понимаешь намёков. Я ничего не понимал: пёр бульдозером, таща собственную твердолобость как стяг. Дебил.
Вода продолжает стекать по венкам на свежий холм земли – придавливая его большим весом. Череда соболезнований, бесполезных заверений в помощи, обещания оказать поддержку. Это никому из нас на хрен не надо, но мы всё равно принимаем. Такие вещи – дань традиции, ничего более.
Я больше не верю в слова – это пыль. То малое количество людей, кому по-настоящему не плевать – молчат. Здесь нет места для громких слов. Я не сказал ни единого.
Отрываю взгляд от земли, наталкиваясь на полные скорби и сожалений ореховые глаза Оли. Она переминается с ноги на ногу, заламывает пальцы, прикусывает губы. Красивая, как и всегда. Ветер подхватывает светлые пряди волос раскидывая в разные стороны, по щекам бегут слёзы, но мне всё равно.
В груди не откликается – ноль эмоций. Ещё два месяца назад, я думал, что люблю её до безумия и обратно. Так и было когда-то… сейчас – нет.
Громкий развод, крики, истерики и мои выкинутые четыре года с человеком, который был этого недостоин. Красивая картинка на обороте оказалась полностью прогнившей, до самых кончиков своих волос.
Отворачиваюсь. Тошнит от неё. Сколько бы не смотрел – тошнит.
– Артём, пойдём, – тихо шепчет Уля, поддевая под локоть.
Подчиняюсь и бросив последний взгляд на могилу молча разворачиваюсь и делаю шаг прочь.
Очень медленно, поддерживая мать, выходим за ворота. Череда желающих соболезновать постепенно рассеивается, оставляя нас троих наедине. Всего трое… Васю оставили дома, мать боится выпускать на улицу, опасаясь возвращения вдруг осознавшей себя любящей мамашей ту самую женщину, с которой отец радостно развлекался до того, как принести Васю домой завёрнутой в одно покрывало. Это было без меня, мать просто вышла с ней навстречу и сказала, что она теперь живёт с нами. Мы знать не знали кто её мать, пока вчера на пороге не появилась местная актриска. Рыдала, заламывала пальцы, просила разрешить ей увидеть ребёнка. Я – запретил.
– Макар вас отвезёт, я приеду позже.
Мать поднимает на меня красные от слёз глаза и кивает, ласково проводя по щеке ладонью. Смотрит на меня, но взгляд дымкой затуманен, она словно не видит, смотрит сквозь.
– Приезжай… пожалуйста, сынок.
Киваю. Я приеду, приеду, потому что это тоже традиция. Что-то навсегда останется вечным.
Сестра бросает полный боли взгляд на мать и садится следом.
Возвращаюсь к машине. Мой водитель – хороший парень, лучший, но говорить с кем-то самое последнее, чего хочется в день похорон отца. Он чувствует и молчит.
– Поехали.
Откидываюсь на сиденье. Внутри пусто, холодно, никак. Дорога кажется бесконечной, слишком долгой, изнуряющей. В какой-то момент бросаю взгляд через окно и просто прошу становится на обочине.
– Прямо тут? – удивляется Олег, включая поворотник.
– Да, жди в машине.
Выхожу на улицу, останавливаю рукой подорвавшихся охранников и не скрываясь, позволяя дождю захлестнуть с головой, пересекаю проезжую часть, игнорируя взбесившегося водителя десятки.
Впереди, среди низеньких деревьев, прямо на противоположной стороне – церковь. Кованые ворота, золотой купол, маленькие окна, черепица, крест, видевший сотни таких дождей и бесчисленное количество прихожан… Я не атеист, но и не глубоко верующий – обычный. Не знаю, что тянет, но нить настолько прочная, что сопротивляться этому желанию, нет сил. Мою жизнь, без предупреждения раскрасили в чёрный и я, не знаю, как примерить внутренний шторм – не справляюсь с этим.
Толкаю тяжёлую деревянную дверь. Тихий скрип, шаг внутрь и сбивающий запах ладана. Внутри встречает полумрак, тусклое свечение лампад, слабый звук молитвенного шёпота, едва уловимое потрескивание свечей.
Задерживаюсь у порога. Церковь – это что-то из раннего детства, я вырос и вернулся, ища умиротворение. Раньше, лет в двадцать, мне ничего из этого было не нужно – совершенно. Да плевать я на это всё хотел, я на многое хотел плевать. Малолетний идиот.
Делаю несколько решительных шагов и обжигаюсь, резко замирая на месте. Пульс сбивается с монотонного ритма, переходя на стремительный бег. Там, напротив одной из икон – она…
Хрупкие плечи, светло-бежевый платок, юбка ниже колен, пиджак, зажжённая свеча в руках, мягкое свечение которой дрожит в полумраке храма. Внутри болезненно скукоживается. Это она… изменившаяся за четыре года, но точно она. Я бы узнал её и через двадцать лет. Всегда.
Застываю в нескольких шагах, смотря за тем, как двигаются губы что-то тихо нашёптывая. Это самое нереальное место, в котором мы могли столкнуться, но мы тут… снова очень близко. Разглядываю как в самый первый раз. Теперь без налёта похоти, конечно, без неё. Я просто смотрю на неё, чувствуя, как нервные клетки разъедает кислотой.
Плавный шаг вперёд, шелест юбки, треск огня, капля воска и через секунду – свеча навсегда находит свое пристанище. Маленький огонёк вздрагивает, отражаясь в стекле иконы еле заметным мерцанием. Кира смотрит вниз, куда-то на свои руки, сцепленные замком, но как только поднимает подбородок, сталкивается с моим отражением.